Немилосердные лета - Наталья Сергеевна Аришина

Но уже за полночь и лень. Подвал, в котором прошел вечер памяти Бориса Слуцкого, организованный Сережей Зенкевичем, называется «Дом поэтов». Это некий лабиринт литературного кафе, собственно кафешка со стойкой, кажется, отдельный кабинет и маленький зальчик, где и проходил вечер. Хозяйка этого заведения – худенькая, симпатичная Светлана Ясная. На подхвате у нее был юноша Валентин. Зенкевич привез из «Молодой гвардии» фаликовскую Цветаеву (за 600 р.) и Слуцкого (за 500 р.), книг зачем-то привез больше, чем мест в зале.

Вечер был необыкновенно содержательный, ни одного потянутого на себя одеяла. Хозяйка, воспользовавшись тем, что Зенкевич где-то замешкался, сказала несколько слов о своем «Доме поэтов». Это было не лишним, потому что большинство заполнивших залец людей были здесь впервые, мы с Ф. – тоже.

…Зенкевич, щадя нашего патриарха Сухарева, первое слово дал Калашникову. Так получилось, что Гена говорил от имени всех учеников Слуцкого, при этом скромно и сердечно. Начало было хорошее. Данила Давыдов начал невнятно (микрофона не было), потом разговорился. Пересказать не могу, мозгов нет. Устали. Сухарев блестяще, без запинки прочел свое «К поэту С. питаю интерес…». Высоко оценил заслуги Ф. А потом запел свою песню про светлое будущее, которого он хочет своим внукам. Про социализм с человеческим лицом. Иконой должен быть Слуцкий. Я огрубляю. Я зачем-то вякнула с места, что Ф. никогда не был озабочен коммунистической догмой и коммунистом тоже никогда не был. Слава богу, глухой Д. А. ничего не слышал. Ф. строго сказал, что возразит сам в свое время. Дали слово Ирине Затуловской, художнице, автору портрета Слуцкого. Жаль, что ее сюжета нет в книге. Александр Парнис вышел с огромным томом, посвященным авангардному художнику-киевлянину, мне незнакомому. Это же надо было притащить с собой такой кирпич! И не поленился. Прочел сохранившееся у него старое письмо, написанное пополам с подругой по следам вечера в Гендриковом переулке, на котором присутствовала Лиля Брик. Чей был вечер, я прослушала. Ф. говорил по делу, хорошим голосом. Прочел «Зоопарк»[50] без купюр. В сущности, претензий к нему нет, тем более существенных. Потом было небольшое застолье. Я прикупила в буфете пирог, который у них называется «цветаевский». Он красиво выглядел в центре стола. Яблочный. МЦ такой не снился, не то чтобы испечь… Всё. Хочу для фейсбука написать, но это завтра. Мозгов нет.

Друзья мои, заранее прошу прощения за самопиар. Но дело сделано. Вышел мой изборник под названием «Общая тетрадь», стихи 1959–2019 годов. Пять тетрадок, равных вышедшим и не вышедшим книгам стихов (с неизбежным вычетом, конечно), шестая тетрадь, неоконченная. Называется «Львы сторожевые». Надо поставить точку в этом, по определению любимого поэта, старинном деле. Превратить все в шутку не вышло. Но жизнь частично отшумела. Надо сделать презентацию. Что я и собираюсь осуществить 13 мая с. г. в 18 часов в Малом зале ЦДЛ. Афишка, несколько увечная, висит в сети. Затея, естественно, рискованная, да и шампанского не будет (запросто, на ходу в клубе книголюбов поднимать бокалы не принято).

Сентябрь 2020 – 15 июля 2022

14.09.20

Ностальгия

Межиров писал: «Тоска по дому, по семье, / По молодому по себе». Вспомнила его строки, когда решала, что делать с черновиками. На помойку? Но именно эта тоска мешает подняться руке. Давным-давно, когда черновиков еще не было так много, я себе признавалась в другом:

Какая манна падала с небес!

С залива облака всё шли. И, снегом

облепленные, сопки вырастали

до облаков. Свой меховой рукав

тряхнула ель – и целый рой снежинок

в оконную фрамугу залетел,

рассыпался и на моих бумагах

растаял. И чернила расплылись

и строфика набросков черновых

нарушилась. Люблю черновики,

люблю их преходящее значенье.

И почерка поспешные скачки

мне через годы больше объяснят,

чем мыслей непроявленных обрывки.

И, на столе бумаги разложив,

вчитаться в эти давние размывы

не пробую. А… это белый рой

растаявший! Он превратился в тени,

и тени на бумаге разлеглись

вне замысла…

Здесь, в черновиках, вы, мои современники. Вас я упоенно переводила в прошлом веке. Где ты, Люба Филимонова? Я тебя помню в коридорах Литинститута, принаряженную после поездки с однокурсниками в Польшу. Я тогда впервые увидела у кого-то из вас четки. Какая ты теперь? Тогда была авангардисточка на белорусский лад. А в черновике сохранилось такое стихотворение в моем переводе:

Любовь Филимонова

На Немиге в узких улках

с их брусчаткой, битой, гулкой, –

всё знакомо.

Минск годов шестидесятых!

Горше не было утраты:

сноса дома.

Деревянное, привычное,

печное да кирпичное,

где ты, милое?

Не прибавят годы мудрости.

Невозвратный город юности

не забыла я.

Рядом – Шота Зоидзе, которого с подачи Даниила Чконии я переводила на батумском берегу. Мы с Ф. жили в гостинице на одном этаже со съемочной группой киностудии «Грузия-фильм». И на заре просыпались от громких раздраженных криков: «Авто! Авто!». Это киношники пытались разбудить своего шофера Автандила.

Шота Зоидзе

В глазах рябило от цветных

табло, реклам, огней.

О впечатлениях былых

поведаю поздней.

Узнав, по-прежнему ретив,

иных страстей накал,

большого города мотив

я в сердце отыскал.

Он был не менее знаком,

чем ливень или шквал.

У памятника на Тверском,

влюбленный, я стоял.

Еще не выветрился хмель,

не схлынул чувств подъем.

Была тепла твоя постель,

приветлив тихий дом.

…Подстрочниками латышской поэтессы наделил меня Петр Кошель, поэт, редактор издательства «Советский писатель». Он не сказал, а может, и не знал, что Ария Элксне покончила с собой.

Ария Элксне

Как жаль, что от счастья мы так далеки –

я знаю, я чувствую это.

Дорогу спросить у берез, у реки –

оставят вопрос без ответа.

И жаворонок второпях пролетит:

«Вот тут было, тут было, было!»

А если и было, то кто проследит,

куда так стремительно сплыло?

Стоит, пригорюнясь, тростник над рекой.

И старая ива – в печали.

Куда мне брести со своею тоской? –

Не слышат? – Опять промолчали.

Пытаю то полдень, то долгую ночь,