Новая жизнь Артура Савельича - Рафаэль Бази

— Смотри у меня, Фредди, — буркнула она, пряча бумажки в необъятное декольте, служившее ей одновременно и сейфом, и тайником, и, судя по всему, индикатором настроения. — Чтобы никакой грязи и шума после десяти вечера.

— У меня, миссис О’Лири, порядок — это закон природы, — солидно ответил Фредди, аккуратно завинчивая колпачок перьевой ручки, которой они скрепляли подписи. — Грязь — это нецелевое расходование пространства. У нас здесь будет образцовое предприятие.

Следующие три дня Фредди Савельевич провёл в режиме генеральной реконструкции, достойной скорее восстановления Дрездена, чем какого-то там складского закутка. Бывший склад, заваленный гнилыми ящиками и хранивший в себе вековые запахи сырости и отчаяния, превращался в легальную мастерскую по ремонту точной аппаратуры и реставрации музыкальных инструментов. Его биологический реактор, надо признать, трудился на полную мощность, но Фредди больше не рисковал демонстрировать чудеса металлообработки на глазах у случайных прохожих. Он действовал тоньше, почти как фокусник, который не показывает публике механику трюка. Из медного лома, выменянного у папаши Билли на право первой заправки, Фредди вручную — используя собственные ладони как мягкий формовочный пресс — вытянул идеальные, тончайшие жилы для намотки звукоснимателей. На старой газовой плитке, которая, казалось, помнила ещё времена сухого закона, он сварил костный клей по секретному рецепту, выданному его организмом после дегустации местной говяжьей рульки. Запах стоял такой, что у голубей за окном начиналась культурная программа.

К утру четверга мастерская сияла стерильной чистотой — ни тебе пылинки, ни тебе творческого беспорядка, за который так любят цепляться богемные личности. Вдоль стен выстроились аккуратные стеллажи, на которых покоились отрегулированные ламповые блоки, готовые трансформаторы и наборы калиброванных гаек, разложенные по размеру с педантичностью аптекаря. Над дубовым верстаком, который Фредди лично просмолил и отциклевал до зеркального блеска, висел инструментальный ряд, где каждый ключ занимал строго своё место — не потому, что так положено, а потому, что иначе нарушается технологический процесс. А над входной дверью, выходящей в тихий переулок возле Бродвея, красовалась новенькая, пахнущая свежей олифой вывеска: "КРЮГЕР & ПАРТНЕРЫ". Точная механика, акустика, ремонт". И никаких тебе "Limited" или "Inc." — только суровая пролетарская лаконичность.

На церемонию, назначенную на семь вечера, гостей пожаловало немного, но все они были целевой аудиторией — не те сомнительные личности, что приходят ради бесплатного шампанского, а люди дела.

Первым заявился папаша Билли, облачённый в чистую фланелевую рубашку, которую, судя по виду, надевали исключительно по большим праздникам. Он молча выставил на верстак тяжёлую бутылку бурбона — не абы какого, а того самого, из Кентукки, что подают только в закрытых клубах для посвящённых. Затем он уважительно похлопал Фредди по плечу и произнёс речь, достойную занесения в протокол:

— Ну, парень… Если ты будешь чинить усилители так же, как перебрал мой Додж, через полгода к тебе очередь из Мемфиса выстроится. Удачи в бизнесе. — И добавил, уже тише: — Только смотри, чтобы эти музыкальные крысы не задурили тебе голову своими аккордами.

Следом притопал хмурый Боб со студии RCA, тот самый, что знал толк в звуке и в крепких выражениях. Он принёс по-настоящему королевский подарок для старого технолога — списанный, но полностью рабочий армейский осциллограф Тектроникс 1950-х годов. По-настоящему надёжная ламповая вещь, которая, как говорится, и в огне не горит, и в воде не тонет, если, конечно, не забыть про изоляцию.

— Держи, Крюгер, — Боб шумно выдохнул дым сигары, которую, по слухам, он курил ещё со времён Корейской войны. — Сэм вчера пытался утащить его на свалку. Я подумал, тебе эта железка нужнее, чем полигону Теннесси. Пульт, кстати, до сих пор работает как швейцарские часы. Клиенты в восторге — и не знают, что ты там внутри колдовал.

— Вещь отличная, Боб, государственная приёмка, — Фредди с искренним уважением провёл пальцами по серому металлическому корпусу. Его нервные окончания, вечно сканирующие окружающий мир на предмет технологических дефектов, тут же уловили лёгкий внутренний магнетизм трансформатора. — Ему бы только электролиты в блоке питания обновить, а то подсохли от времени, как воспоминания о юности. Завтра займусь. Спасибо.

Но самым главным, самым ожидаемым, и, надо признать, самым эстетически приятным гостем была Мэри. Она пришла последней, когда неоновые вывески Бродвея уже начали мягко отражаться в чистых стёклах мастерской, превращая тихий переулок в декорацию к фильму, который ещё не сняли. На ней было то самое ситцевое платье, но в глазах горел совершенно новый, уверенный огонь — такой, какой бывает у людей, твёрдо знающих, что их дело не пропадёт. В руках она держала свой верный "Гибсон", который, казалось, светился изнутри от предвкушения звука.

— Это тебе, Фредди, — тихо сказала она, переступая порог и оглядывая безупречный порядок мастерской. — Мой личный вклад в уставной капитал твоей артели.

Она села на высокий табурет у верстака, настроила струны с той лёгкостью, которая даётся только годами практики и любви к своему инструменту, и взяла первый аккорд. Звук отреставрированного дерева поплыл по мастерской — чистый, глубокий, без единого изъяна, словно сама природа решила показать, что иногда искусство и техника могут договориться. И Мэри запела. Это была новая песня, которую она написала всего две ночи назад — баллада о человеке, который пришёл из ниоткуда, не говорил красивых слов, но умел чинить сломанные вещи и возвращать жизни правильный ритм.

Папаша Билли застыл со своим стаканом бурбона, даже не донеся его до губ; Боб перестал дымить, уставившись в одну точку, а Крюгер стоял, прислонившись к косяку двери, и слушал. В его мысленной амбарной книге впервые за всё время графа «эмоциональные затраты» не вызвала внутреннего протеста. Этот расход энергии был полностью оправдан — конверсия искусства в душевный покой прошла со стопроцентным коэффициентом полезного действия, что для такого прагматика, как Савельич, было равносильно признанию высшей гармонии.

Когда Мэри закончила, Билли шумно захлопал в ладоши, да так, что чуть не расплескал бурбон, а Боб просто уважительно кивнул и залпом допил свой стакан — видимо, чтобы скрыть неожиданный комок в горле.

Гости начали потихоньку расходиться ближе к полуночи. Билли пообещал подкинуть завтра пару заказов на переборку стартеров, а Боб напомнил, что в понедельник ждёт на студии для профилактики микрофонных стоек — и пусть только кто-нибудь скажет, что это не судьба.

Савельич запер тяжёлую дубовую дверь на тот самый замок, который когда-то стал причиной его знакомства с миссис О’Лири, и прислушался к тишине. В мастерской воцарилась приятная, рабочая тишина — пахло канифолью, свежим