Истинная на испытательном сроке - Вик Арис

Я узнала ее сразу, хотя видела раньше всего несколько раз. Валентина Павловна. Мама Толи. Женщина, у которой даже добрый день звучал как приговор.

— Вот, значит, как, — сказала она громко.

В кафе стало тише.

У меня внутри все неприятно сжалось. Неловкость пришла раньше злости. Глупая, старая, из тех времен, когда я еще пыталась понравиться этой женщине, улыбалась на ее замечания про «крупноватые бедра» и делала вид, что фраза «зато лицо милое» — комплимент.

— Валентина Павловна, — сказала я. — Какое неприятное совпадение.

Она даже не посмотрела на Андрея сразу. Вцепилась в меня глазами, как клещ.

— Неприятное? Это ты мне говоришь? Мой сын дома места себе не находит, страдает, не ест, переживает, а ты сидишь тут с мужиком в кафе. Десять месяцев отношений, Саша. Десять месяцев мой Толечка на тебя потратил, терпел твой характер, твои выходки, твой внешний вид, между прочим, а ты вот так? Сразу нашла себе богатенького? Или оборотня захотелось, чтобы самооценку потешить?

Я почувствовала, как горят щеки. На нас сейчас все кафе смотрела. Даже бариста за стойкой замер с кувшином молока. Мой чизкейк, предатель, лежал на тарелке и ничем не помогал.

Андрей не двигался. Только взгляд стал холоднее.

Я положила ладонь на край стола и заставила себя говорить ровно:

— Ваш сын потратил десять месяцев не на меня, а на попытку сделать из меня удобную версию девушки, которую ему не стыдно показать маме. Не получилось. Что ж, бывают в жизни огорчения.

— Ах, вот как ты заговорила! Неблагодарная. Толечка тебя любил. Он честно говорил, что тебе надо похудеть, привести себя в порядок, потому что с такой фигурой надо быть скромнее, а не юбки обтягивающие носить и губы красить как… — она дернула уголком рта и смерила меня взглядом. — Как женщина легкого поведения. Он заботился. Другой бы посмеялся за спиной, а мой сын пытался тебя исправить.

Вот после «исправить» неловкость наконец уступила место нормальной, здоровой злости.

— Передайте Толечке, что я не сломанная кофемашина, чтобы он с вами в паре меня исправлял. И если мужчина считает любовью регулярный отчет о моих бедрах, ему лучше встречаться с сантиметровой лентой. Она молчаливая, стройная и, думаю, вашей семье подойдет.

Валентина Павловна побагровела.

— Да как ты смеешь? Сидит тут, развалилась, пирожные жрет, еще и хамит старшим. Я всегда Толечке говорила: не связывайся с такой. Наглая, толстая, без уважения, из себя королеву строит. Тебя взяли-то куда-нибудь или ты уже по мужикам пошла, потому что работать не получается?

Я услышала, как у соседнего столика кто-то тихо охнул. Чудесно. Просто чудесно. Еще немного, и можно продавать попкорн.

Андрей медленно поставил чашку на блюдце.

— Достаточно, — сказал он.

Тихо. Не повышая голоса. Но слово легло на стол так, что Валентина Павловна наконец посмотрела на него. И, кажется, только теперь поняла, что мужчина напротив меня — не просто «богатенький».

— А вы не вмешивайтесь, молодой человек. Я с ней разговариваю. Она моего сына бросила, опозорила его, теперь сидит здесь, строит из себя невесть что. Вы, может, не знаете, что она за человек. С виду веселая, а внутри одна наглость. И кому она такая нужна, кроме моего Толечки, я вообще не понимаю.

Андрей поднял глаза.

В кафе стало совсем тихо.

— Я уже сказал вашему сыночке, скажу и вам. Она нужна мне, — сказал он. — И это последний раз, когда вы говорите с моей истинной в таком тоне.

У меня сердце зашлось в аритмичном темпе.

От злости, тепла и желания одновременно спрятаться под стол. Он опять сказал «моя». Публично. При людях. При маме Толи, будь она неладна, которая теперь смотрела на нас так, будто ей только что сообщили о падении нравов лично в ее подъезде.

— Истинной? — переспросила она, и лицо у нее пошло пятнами. — Этой?

— Александрой Соколовой, — сказал Андрей. — Запомните ее имя. Если ваш сын или вы еще раз попытаетесь остановить ее у работы, оскорбить, преследовать или обсуждать ее тело, разговор будет не в кафе. Он будет с юристами и службой безопасности клана Волковых.

Валентина Павловна открыла рот, закрыла, снова открыла. На секунду мне показалось, что она все равно бросится в бой, потому что мамы Толечек так просто не уходят. Но фамилия Волковых сработала лучше здравого смысла. Она поправила сумочку на локте, дернула подбородком и прошипела:

— Еще пожалеешь, Саша. Такие мужчины с такими, как ты, долго не остаются.

Я улыбнулась. Уже спокойно.

— Зато такие женщины, как я, от таких мужчин, как ваш сын, уходят сами. Всего хорошего, Валентина Павловна. И Толечке привет. Пусть поест. А то вы говорили, страдает.

Она развернулась и ушла к выходу так резко, что едва не задела стул. Дверь кафе звякнула колокольчиком. Люди тут же сделали вид, что ничего не слышали, хотя слышали все, включая, возможно, мои мысли.

Я взяла чашку. Руки чуть дрожали. Бесило. Очень бесило. Я не хотела дрожать из-за этой женщины, из-за Толи, из-за слов про тело, юбку, пирожные, работу. Я любила свое тело, свои юбки и свои пирожные. Но публичное унижение все равно оставляет липкий след, даже если головой понимаешь, что источник давно не имеет права голоса.

— Не надо, — сказала я, не глядя на Андрея.

— Я еще ничего не сказал.

— Вот и отлично. Не говорите. Особенно про «мою истинную». Если вы хотели помочь, спасибо. Если хотели пометить территорию перед Валентиной Павловной, поздравляю, получилось эффектно. Но я не территория.

Он молчал пару секунд.

— Я знаю.

— Уверены? Потому что временами вы говорите так, будто забываете.

— Я сказал это не для того, чтобы присвоить вас. А чтобы она поняла, чье вмешательство получит, если продолжит.

— Вот. Опять. Чье вмешательство. Чья защита. Чья истинная. Вы даже сейчас не слышите, как это звучит.

Андрей откинулся на спинку кресла и впервые за весь вечер выглядел не уверенным, а задумавшимся.

— Возможно, не слышу так, как слышите вы.

Это сбило злость на полшага. Невыносимый мужчина. С ним невозможно было нормально ругаться, когда он вдруг начинал думать.

— Меня всю жизнь кто-то пытался оценивать, — сказала я тише. — Сначала просто как девочку, которая должна быть удобной. Потом как девушку, которой надо меньше есть, больше стараться, скромнее одеваться, не