Крымский перелом - Эдуард Тен

полные тел. — Мне действительно наплевать на мою судьбу. Но я должен спасти их. Тех, кто не виноват в нашей самоуверенности, в наших больных фантазиях, в этой проклятой войне, которая уже давно стала бессмысленной бойней. И если для этого нужно предстать перед судом — я встану. Потому что гордость, которая стоит жизни тысячи солдат, — это не гордость. Это низость и трусость. Ты понял меня, Фердинан?

— Да, Франсуа, — пробормотал Гамелен.

Через день подошла эскадра, ходившая в Самрад, близ Константинополя. Все старшие офицеры собрались на французском флагмане. В кают-компании, где проходило совещание, царило мрачное настроение — тяжёлое, вязкое, как свинцовая вода за бортом. Свечи оплывали в медных подсвечниках, отбрасывая дрожащие тени на хмурые лица.

Слово взял генерал Канробер. Он поднялся медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом, и обвёл присутствующих тяжёлым взглядом.

— Господа, для нас сложились крайние обстоятельства. — Голос его звучал глухо, но в каюте было слышно каждое слово. — Я принял решение о капитуляции. Не буду оправдываться и объяснять причины — вы и так знаете их лучше меня. Наша гордыня, наша самонадеянность, наш беспомощный тыл… Это не важно сейчас. Важно другое.

Он сделал паузу.

— В лагерях находится около сорока тысяч человек. Из них пятнадцать тысяч — раненые и больные. Русские не в состоянии полноценно обеспечить нас ни питанием, ни медикаментами. В Крыму зима, господа. Настоящая зима, которая не щадит ни своих, ни чужих. — Канробер сжал край стола, побелевшие костяшки пальцев выдавали напряжение. — Поэтому я предлагаю следующее.

Он перевёл дыхание.

— Сгрузить с кораблей зимнюю одежду, продовольствие, медикаменты и всё необходимое снаряжение. Я лично выйду к русскому командующему с просьбой разрешить погрузить на корабли тех, кто сможет выдержать дорогу. Вывезем здоровых и тех, кто ещё на ногах. Больных и тяжелораненых мы обеспечим припасами и вернёмся за ними следующим рейсом. — Его голос дрогнул, но он взял себя в руки. — По крайней мере, за теми, кто доживёт. Других путей я не вижу. Думаю, русские не станут препятствовать эвакуации. Они воюют с нами, но не добивают лежачих. Мы это уже видели.

Канробер сел. В кают-компании повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Слышно было, как за бортом плещется вода и скрипят такелажные снасти. Кто-то теребил край мундира, кто-то смотрел в одну точку, стараясь не встречаться взглядом с соседями. Адмирал Гамелен открыл было рот, но так и не нашёл слов. Никто не решался высказаться.

Слишком страшной была цена этого предложения. Слишком многим оно напоминало не спасение, а бегство. И слишком хорошо все понимали: за это решение придётся отвечать своим положением, должностью и вообще всем. Если генерал Канробер свою судьбу уже решил, то остальные задумались. Каждый прикидывал, во что ему обойдётся подпись под позорным соглашением.

— Моя честь офицера не позволяет поступить подобным образом, — громко произнёс адмирал Денни. — К тому же мы не можем согласиться с вашим предложением без приказа адмиралтейства и военного министра.

Он говорил с той безупречной интонацией, которая выдавала человека, не нюхавшего пороха в этом походе. Холёный, в безукоризненно чистом мундире, с нафабренными усами, он резко контрастировал с английскими офицерами сухопутного контингента. Те сидели молча, с осунувшимися, землистыми лицами и даже не смотрели в сторону Денни. Слишком велика была пропасть между их общей бедой и его парадной риторикой.

Адмирал Гамелен напрягся, ожидая вспышки гнева со стороны Канробера. Он уже видел его ярость в каюте, помнил этот пылающий взгляд. Но к его удивлению, Канробер остался спокоен. Более того — на его губах мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее усмешку. Холодную и неприятную.

— Адмирал, — обратился Канробер к Гамелену, даже не удостоив Денни взглядом. — Вы в состоянии принять на борт пятнадцать тысяч человек?

— Думаю, да, генерал, — ответил Гамелен, чувствуя, что сейчас произойдёт нечто, что изменит всё.

— Прекрасно! — Канробер выпрямился. — За французский контингент всю ответственность я беру на себя. Лично. Каждым словом, каждым приказом, каждой каплей крови, которая будет на моей совести. Готовьтесь к погрузке. Если русские согласятся — мы начинаем немедленно.

Он наконец повернулся к Денни. И вот тогда кают-компания замерла по-настоящему.

— А для вас, адмирал Денни, я попрошу русских выдать оружие английскому контингенту. — Канробер говорил медленно, чеканя каждое слово, будто вбивая гвозди в крышку гроба. — Чтобы вы могли продолжить войну. Чтобы ваша офицерская честь, наконец, обрела достойное применение. И чтобы русские, — он сделал паузу, и в тишине было слышно, как скрипнуло кресло под кем-то из офицеров, — могли уничтожить вас без малейших угрызений совести. С чистой душой, так сказать, выполняя свой воинский долг.

Он смотрел не мигая на адмирала, и Денни невольно опустил взгляд.

— Вас устроит подобное решение проблемы вашей чести, адмирал?

В кают-компании воцарилась такая тишина, что не было слышно даже дыхания присутствующих. Английские офицеры впервые за весь вечер подняли глаза. И в их взглядах читалось молчаливое, но отчётливое одобрение словам Канробера.

Адмирал Денни побелел, открыл рот, но не нашёл слов. Так и остался сидеть с беззвучно шевелящимися губами, начисто лишённый своей парадной уверенности, — красноречивый памятник собственной никчёмной гордыне.

Канробер отвернулся. На мгновение его плечи поникли, будто тяжесть только что сказанного обрушилась на него всей своей массой. И тихо, почти про себя, добавил:

— Честь… Честь не в том, чтобы прятаться за чужими приказами. Честь — в том, чтобы смотреть в глаза тем, кого ты обрёк на смерть. И не отворачиваться.

— Господин вице-адмирал, как старший командир сухопутного контингента, я приказываю вам: в случае согласия русских немедленно начать эвакуацию всех, кого возможно взять на борт. За этот приказ отвечаю я. Лично. Вы действуете по моему распоряжению, и никаких согласований с адмиралтейством вам больше не потребуется. — Решительно заявил генерал Симпсон.

Он видел, как Денни открыл было рот, собираясь возразить, но Симпсон остановил его одним лишь взглядом — усталым, но непоколебимым. Адмирал сглотнул и кивнул. Слова были излишни.

Тогда Канробер обвёл всех присутствующих долгим взглядом и подвёл черту:

— Значит, решено, господа. Мы сгружаем продовольствие, зимнюю одежду, медикаменты. Всё, что может спасти жизнь. И если договоримся с русскими — начинаем эвакуацию. Медлить нельзя ни часа.

Он выпрямился во весь рост, и на миг в нём снова мелькнул тот самый Канробер, каким его помнили до войны — решительный, не терпящий сомнений.

— У нас