Крымский перелом - Эдуард Тен

— Настоящий мужчина… — сказал он, и в его голосе была та древняя, горская неторопливость, которая не терпит суеты. — Кровный месть — другой дорога нет. Нету, — повторил он твёрже, поднимая голову, и глаза его — чёрные, глубокие, как колодцы без дна, — вспыхнули в отсветах огня. — Когда кровь родных на земля пролита, душа мужчины не знает покой. Пока кровь за кровь не вернётся — он не человек, он мёртвый. Татары это знают. Потому и мстят. Потому и не простят. Им теперь один путь — свой враг убивать.

Он замолчал, и в тишине было слышно, как где-то далеко, в балках, ухнула ночная птица — будто сама степь вздохнула и сказала: «Да, так оно и есть».

Савва посмотрел на Аслана, медленно кивнул, и в этом кивке было согласие — тяжёлое, суровое, мужское.

На следующее утро я отправился в Севастополь. В городе с самого утра была рабочая суета. Солдаты, матросы и жители приводили в порядок улицы города. Севастополь сильно пострадал от бомбардировок. Многие здания были разрушены полностью или частично. Штаб флота пострадал значительно. Левое крыло здания было разрушено. Пройдя на второй этаж, встретил матросов, прибирающих последствия разрушений. В кабинете застал генерала Тотлебена, генерала Головина и адмирала Метлина.

— Здравия желаем, ваше сиятельство! — приветствовал меня Тотлебен.

— Здравствуйте, господа. Ну как вы тут живёте, можете? — спросил я, улыбаясь. Крепко пожимая руки присутствующим.

— Сейчас уже лучше. Последний штурм был совсем слабым. Отбились легко. — Бодро доложил Головин.

— А где Корнилов?

— Ваше сиятельство, Владимир Алексеевич тяжело ранен и находится в госпитале. — ответил Тотлебен. — Я временно замещаю его.

— Так… Тяжело?

— Сильная контузия и ранение в ногу. Это произошло неделю назад, случайная бомба из осадного. Врачи говорят, что сейчас его состояние не вызывает опасений.

— Каковы потери? — спросил я.

— За всё время погибло две с половиной тысячи солдат и матросов. Около тысячи среди гражданского населения. — Ответил адмирал Метлин.

— Николай Фёдорович, — обратился я к Метлину. — Сейчас организуют четыре лагеря военнопленных, придётся частично помочь продовольствием и медикаментами. Много больных и раненых.

— И сколько их, ваше сиятельство?

— Тысяч тридцать, сколько точно, пока не знаю.

— Ого… — не удержался Головин. — И что же нам, кормить ещё эту ораву?

— Александр Аркадьевич, разрешаю вам расстрелять всю эту толпу пленных. — Посмотрел я на генерала.

— Ваше сиятельство, я не палач, я солдат… — растерялся Головин.

— Я тоже, Александр Аркадьевич. Поэтому позаботьтесь о максимально быстром захоронении погибших. Не дай бог дотянем до оттепели, задохнётесь от вони. И так у них холера и тиф. Поставьте караул при въезде в город.

— Слушаюсь, ваше сиятельство. — Вытянулся Головин.

Я направлялся в госпиталь навестить Корнилова. Госпиталь разместился в Александровских казармах и прилегающих постройках, и уже у самого входа я столкнулся со своим старым знакомцем, старшим врачом Преображенского полка Иваном Петровичем Генгольцем. Он беседовал с невысоким человеком в очках и поношенном сюртуке, с петлицами статского советника.

— Иван Петрович! Бог мой, какими судьбами вы здесь? — воскликнул я с искренней радостью.

— Здравия желаю, ваше сиятельство, — сдержанно, но с заметной теплотой в глазах ответил Генгольц. Было видно, что и он мне рад.

— Как и прочие добровольцы, ваше сиятельство, — продолжил он. — Испросил позволения и отправился в Севастополь. Смею надеяться, моё присутствие здесь принесло гарнизону некоторую пользу. Позвольте представить вам Николая Ивановича Пирогова, профессора, нашего хирургического светилу.

— Полноте, Иван Петрович, — мягко перебил его Пирогов. — Все мы в Севастополе исполняем свой долг. Дело обычное для порядочного человека, а для врача — и подавно. Позвольте полюбопытствовать: неужели это и есть тот самый казак, что подарил вам ту удивительную мазь и солевой раствор?

— Он самый, Николай Иванович. Вы ещё запамятовали про гипсовые повязки.

— Да-да, Иван Петрович прав. От них помощь неоценимая. Признаться, даже странно видеть в вас столь сведущего в медицине человека. А настой ромашки и вовсе стал для нас палочкой-выручалочкой.

— Стойте, господа эскулапы, — засмеялся я. — Не я столь умён, а забытые народные рецепты. Мне подсказали, я применил — и сведения оказались на диво полезными. Но скажите, как нынче себя чувствует Корнилов?

— Сейчас вполне сносно, — ответил Пирогов. — Горячка спала, рана затягивается, общее состояние терпимое. Единственное, что огорчает: после выздоровления он будет прихрамывать. Но, ваше сиятельство, после того как навестите адмирала, прошу вас, не покидайте нас. Нам обоим очень хочется побеседовать с вами подольше.

Палата, где лежал Корнилов, была офицерской. Кроме адмирала, в ней находились ещё двое раненых. Во всём госпитале царил тяжёлый больничный дух, однако королевой запахов безраздельно властвовала моя мазь — та самая, что мы называли мазью Вишневского. Её густой, дегтярный аромат перебивал даже привычную госпитальную затхлость.

Когда я вошёл, обитатели палаты уже были предупреждены о моём визите: один из них даже привстал, опершись на локти.

— Оставьте церемонии, господа! Вы раненые, стало быть, больные, а я — всего лишь посетитель, — сказал я, подходя к койке. — Здравствуйте, Владимир Алексеевич. Как же так? Целый вице-адмирал — и так глупо подставиться под ядро?

Корнилов лежал бледный, с осунувшимся лицом, но при моём появлении улыбнулся и попытался приподняться. Его левая нога, закованная в лангету, источала всё то же знакомое благоухание мази.

— Я и сам не понял, как это случилось, ваше сиятельство, — ответил он с лёгкой горечью. — Свист, взрыв — и вот я уже в госпитале. Слава Богу, в хорошие руки попал: ногу спасли. А вот Николай Иванович говорит, что хромым останусь пожизненно.

— Владимир Алексеевич, — мягко возразил я, — хромой адмирал всё же лучше, чем геройски погибший. Не гневите Бога, а радуйтесь, что столь скверное дело обернулось благоприятным исходом.

— Пожалуй, вы правы, ваше сиятельство, — немного повеселев, согласился Корнилов и тут же, с жадным блеском в глазах, спросил: — А как там наши дела?

— Пока определённости нет, — честно ответил я. — Скоро подойдёт флот союзников, и как всё обернётся — одному Богу известно. Однако расслабляться мы не намерены: оборону крепим, и ответить нам есть чем, а посему исход вполне может быть благоприятным. Я удовлетворил ваше любопытство?

—