Крымский перелом - Эдуард Тен

откровенно опасно. Их новые суда уступают нам в вооружении, но в скорости и манёвренности превосходят — они налетают как корсары. Они атакуют даже крупные караваны. Любое отставшее судно или корабль из состава охранения становится их законной добычей. Если охраны слишком много — они моментально уходят в море, и мы просто не успеваем их догнать на наших тихоходных посудинах.

Гамелен нахмурился, потер переносицу и продолжил с нарастающей горечью:

— Скажу вам честно, эта тактика приносит свои плоды. Мы уже потеряли девять боевых кораблей и пять транспортов. Особенно досаждает Николаевский отряд: два фрегата, пять корветов и восемь канонерских лодок — они просто разрывают наши линии снабжения в клочья. И с каждым днём становятся всё наглее, словно чувствуют нашу беспомощность. Я посылал разведку к Керчи. Сведения неутешительные — город укреплён основательно и способен дать серьёзный отпор.

Адмирал замолчал, долго смотрел в пустоту, а затем, понизив голос до почти шёпота, спросил с такой искренней мукой, какой Канробер давно от него не слышал:

— Франсуа… вы человек опытный, умудрённый жизнью, не раз смотрели смерти в лицо. Объясните мне, ради всего святого, какого чёрта мы вообще ввязались во всё это? Да ещё в союзе с англичанами — с нашими извечными врагами, которых мы ненавидим и презираем вот уже столетия. Что мы ищем здесь, в этой дикой крымской степи? И на кой-чёрт нам сдался этот проклятый Севастополь, который стоится нам крови, денег и чести?

Несмотря на выпитый коньяк, Канробер смотрел с абсолютно ясным, болезненно острым взглядом — таким бывает только у людей, которые приняли решение, переступив через себя. Он смотрел на Гамелена в упор, и в этом взгляде было оценивание, взвешивание: стоит ли произнести вслух то, о чём думаешь.

— Фердинант, — голос его был тихим, — наш император уже не правит — он бредит. Бредит тенью своего деда и позором той давней войны. Англичане это поняли первыми. Они используют его одержимость и теперь тянут нас за собой в пропасть, как якорь, который топит корабль. Нас здесь в два раза больше, чем британцев, но и крови нашей пролито вдвое — и ради чего? Австрийцы… эти хитрые лисы — захватили Дунайские княжества и сидят тихо, как пауки на краю паутины, ждут что ещё можно бесплатно отщипнуть.

Он перевёл дух.

— Англичане обещали нам дымящийся Петербург и русские порты, поверженные к их ногам. Но где это, Фердинант? Где? — он почти выкрикнул, но тут же снова сбавил голос до хриплого шёпота. — Всё это — слова, пыль, которой они присыпают нам глаза, пока пытаются получить свою выгоду. Они придумают сотню оправданий для каждой своей неудачи, и выйдут сухими из воды. В этой бойне только они и, возможно, турки сорвут куш. А мы? Мы здесь просто пешки, которыми затыкают дыры в чужих амбициях. Мы льём кровь, а тешим лишь одно — больное самолюбие нашего императора.

Он замолчал, и в наступившей тишине повисло нечто липкое, невысказанное — то, от чего у Гамелена похолодело внутри, будто сама смерть провела ледяным пальцем по позвоночнику.

— Можешь рассказать императору каждое моё слово. На последнем совещании в Париже я пытался достучаться до него, предостеречь, умолял одуматься. Я говорил, что эта авантюра раздавит нас всех, — голос Канробера сорвался на хрип, и он на мгновение прикрыл глаза, словно заново переживая ту унизительную сцену. — Но он не слушал. Он даже не смотрел на меня. Он доверил командование своему фавориту, Сент-Арно. Арман… — он усмехнулся горько, почти зло, — тот ещё зверь. Авантюрист по самой своей сути, жестокий, безоглядно смелый, из тех, кто выполнит любой приказ, не задумываясь, чьей кровью он проливает. Император нашёл в нём родственную душу.

Канробер замолчал. А когда он заговорил снова, голос его звучал глухо, будто из-под земли:

— Вернее, он был таким. Теперь его нет. Холера не разбирает чинов и не щадит храбрецов. Арман умер в страшных муках — я видел его мучения. Это не смерть героя, Фердинант. Это смерть в собственных испражнениях, с вывернутым наизнанку телом и глазами, которые просят о единственной милости — чтобы это поскорее кончилось. — Он тяжело, надрывно вздохнул, и этот вздох прозвучал почти как стон. — Теперь я здесь. Я принимаю эту ношу. Но запомни: если я последую за ним — знай, что меня погубила не пуля и не штык. Меня убьёт безумие того, кто сидит на троне.

Канробер обмяк в кресле и закрыл глаза.

— Я обречён, Фердинант. Я знаю это.

— Франсуа, не нужно так мрачно. — Гамелен положил руку на подлокотник кресла, туда, где пальцы Канробера сжимали бархат. — Будущее не так черно, как вам кажется. Быть может, император одумается, когда увидит цифры потерь и донесения с фронта. Я, как и вы, не таил ни слова — в моём докладе морскому министру нет ни капли утайки, только горькая правда, от которой у него самого руки задрожат. Оставайтесь у меня на борту, прошу вас. Не возвращайтесь в эту мясорубку сегодня. Переночуете на судне, а завтра на рассвете я прикажу доставить вас на берег с полными почестями. Хотя бы одну ночь дайте себе передышку. Вы её заслужили, чёрт возьми.

Штаб Черноморского флота.

Корнилов уставший, с покрасневшими от недосыпания глазами, слушал доклады начальников служб. Генерал Головин спокойный и немного медлительный, по нему было видно, что он тоже устал, коротко доложил:

— Оборона устойчива, активность противника после разгрома складов в Балаклаве заметно снизилась. Обстрел из осадных орудий вторые сутки совсем слабый. Ни одной атаки, про штурм я вообще не говорю. — Слабая улыбка мелькнула на губах. — Опять отличились гранатомётчики. Вот кто действительно досадил союзничкам, так это они и стрелковая сотня сотника Болотова. Они отучили их разгуливать на передовой. Не знаю точно, но за два месяца осады на их счету не меньше трёхсот солдат и офицеров. Особенно офицеров. Я подал ходатайство о награждении сотника и всех его стрелков. Непременно всех, Владимир Алексеевич.

— Да, согласен с вами. Я подписал ваше ходатайство, и все бумаги переданы князю Иванову-Васильеву. Что с пополнением?

— Распределили на важных участках. Нам бы ещё сотни три стрелков пластунских, было бы замечательно, — мечтательно произнёс Головин, но и так неплохо. Два батальона егеря. Часть вооружена новыми винтовками. Даже не могу выразить своё удовольствие. Стреляют на тысячу шагов. Точность и убойность отменные.

— Каковы