Крымский перелом - Эдуард Тен

Вас застали врасплох. Вы пьяны. Подполковник не смог достойно ответить по той же причине. Времена театральности, блестящих мундиров и безудержного пьянства прошли. Настала эпоха рационализма, функциональности и эффективности. Да, это бледно, сухо и некрасиво, но это дает больше шансов на победу. Сегодня вы получили наглядный урок: пьянство в военное время недопустимо. Казаки в походе соблюдают сухой закон. Про горцев я вообще молчу.

Я перевел взгляд на подполковника:

— Какие потери понесли вы, господин подполковник?

— Больше половины личного состава, — глухо ответил тот, уже немного придя в себя.

— А горцы потеряли сто семнадцать убитыми и ранеными, казаки — девяносто восемь. Они участвовали во всех боях, сражались с английскими драгунами и легкой кавалерией. Соотношение потерь, полагаю, говорит само за себя. Почему так вышло — повод для размышлений.

Я сделал паузу и чуть усмехнулся:

— Понимаю, что мое многословие вряд ли произвело бы на вас впечатление. Как ни странно, через задницу информация доходит значительно быстрее, чем через уши. Прошу не держать на меня обиды, подполковник. Займитесь лучше тренировками полка — от них куда больше пользы, чем от пьянства.

Я развернулся и, не оглядываясь, вышел из помещения.

В наступившей тишине ротмистр под молчаливыми взглядами сослуживцев тяжело опустился за стол, налил вина и опрокинул стакан одним глотком.

— Весь праздник опошлил, — с досадой процедил он. — Как щенков мордой в дерьмо ткнул. Не зря о нем говорят: решителен, жесток и непредсказуем.

— Довольно, господа, — недовольно оборвал его подполковник. Голос его еще дрожал после недавнего унижения, но в нем уже прорезались командные нотки. — Ротмистр, завтра же предоставите мне план тренировок и лично проверите караульную службу. Всем разойтись.

Состав Крымской группировки достиг пятидесяти тысяч штыков. Двух артиллерийских бригад, семи казачьих полков.

Всё это время два отряда состоящие из тридцати батальонных минометов в прикрытии две сотни пластунов посаженных на трофейных лошадей осложняли жизнь союзным войскам. Подобравшись ночью на позиции с которых можно было достать до лагеря они наносили внезапный налёт по пять — семь гранат и уходили. У союзников практически не осталось кавалерии. Они пытались вести огонь из орудий, но большое количество мелких оврагов и впадин позволяли вести огонь гранатомётам из укрытий. Эти вылазки стали ночным кошмаром для них. Миномётчиков ограничивал только малый запас мин. Наладить выпуск мин как в Севастополе мы не могли. Отсутствие чугуна не давало такой возможности. Запас пополнялся медленно и в недостающем количестве. Это моё упущение и я ощутил потерю упущеных возможностей.

Полковник Витков представил окончательный план наступления. Союзники, измотанные болезнями и голодом, со дня на день ждали караван с припасами, их эскадра, оставшаяся у берегов, была слишком слаба, чтобы прикрыть армию с моря. Я утвердил план и отдал приказ.

Ранним утром 10 января три дивизии, Пластунская бригада и артиллерийская бригада, распределенная по полкам, бесшумно выдвинулись по своим маршрутам. В предрассветной мгле солдаты двигались как тени — ни костров, ни лишних слов, только приглушенный топот тысяч ног по промерзшей земле.

11 января в десять утра первая дивизия генерала Мангера, переправившись через Черную речку, обрушилась на укрепления союзников. Артиллерия ударила с дистанции в пятьсот шагов — картечь рвала воздух с визгом, смешиваясь с криками ужаса и предсмертными хрипами. Французская дивизия Боске, застигнутая врасплох, попыталась выстроить оборону, но мангеровцы атаковали методично, сметая огнём всё на своём пути. Серая пехота, еще не успевшая продрогнуть после марша, вгрызалась в позиции врага, и через час французские батальоны дрогнули.

Тем временем вторая дивизия барона Веймерса, двумя гренадерскими полками, сшиблась с английской бригадой Локслера и сардинцами Монсаре. Гренадеры, атаковали стремительно и яростно. Сардинцы дрогнули первыми, и их бегство смешало ряды англичан.

Третья дивизия Лукомского, совершив стремительный обход по левому флангу, ударила в тыл дивизии Жоренье. Там, где еще минуту назад стояли палатки и дымили походные кухни, теперь бушевало пламя и звенела сталь. Обоз горел, боеприпасы рвались один за другим, озаряя поле адским заревом. Солдаты Жоренье, пополненные остатками англичан и турок, попытались развернуть фронт, но было поздно: их смяли с двух сторон.

Моя тактика сработала безупречно: сначала артиллерийская подготовка — картечь, не жалея зарядов, — затем одновременная атака с трех направлений. К полудню союзники, сжатые со всех сторон и непрерывно обстреливаемые орудиями и гранатометами, сбились в плотную, обезумевшую от ужаса массу в центре осадного лагеря. Офицеры, потеряв управление, метались между паникующими солдатами, пытаясь собрать их призывая к порядку. Но каждый новый залп рвал их ряды, оставляя на промерзлой земле кровавые полосы.

Огромный лагерь союзной армии, превратился в адский котел. Палатки горели, лошади с диким ржанием бегали по лагерю, топча раненых. Отдельные очаги сопротивления еще теплились в редутах, но основная часть лагеря была обращена в сторону Севастополя и не имела защиты с тыла — удар Лукомского стал для них смертельным приговором.

После трех часов пополудни где-то в центре этой бойни взметнулось белое полотнище. Сначала робко, потом — все больше флагов появилось над брошенными укреплениями. Сопротивление захлебнулось. Союзники бросали оружие, кто-то падал на колени, кто-то сидел среди разгромленного лагеря с пустыми глазами, глядя в никуда. Лагерь затянуло дымом, всюду валялись трупы. Воняло гарью, кислым запахом пороха, кровью и ещё многими тошнотворными запахами боя. Эта страшная и кровавая картина разгромленного лагеря ужаснула своим видом многих солдат.

Севастополь был деблокирован.

Глава 48

В наступивших ранних сумерках — тех липких, сизых крымских сумерках, когда день не хочет умирать, а ночь уже стелет свою сырую простыню, — к моему штабному фургону бесшумно подвели группу офицеров.

Впереди, чуть выбиваясь из строя, двигался генерал Канробер. Как он изменился! Ещё в начале осады — статный, холёный, с напомаженными усами и блеском в глазах, он казался воплощением галльской удали. Теперь передо мной стоял старик. Относительно чистый мундир сидел на нём мешком, перетянутый в талии ремнём, но плечи обвисли, и генерал казался согнутым под тяжестью невидимого груза. Сверху был накинут меховой плащ — дорогой, когда-то чёрный, а теперь вылинявший до мышиного, с намокшим воротником, из которого торчала слипшаяся щетина меха.

Его лицо было самым страшным отражением его души. Осунувшееся, серое, словно присыпанное пеплом, с резко выступившими скулами и запавшими щеками, на которых каждая морщина казалась вырезанной ножом. Воспалённые, красные, с лопнувшими сосудами глаза не моргали. Они смотрели сквозь меня — в какую-то свою бездну, где уже не было