Крымский перелом - Эдуард Тен

ни надежды, ни гнева, только глухая, ледяная скорбь. Весь его вид, опущенные плечи, этот застывший взгляд, эти судорожно сжатые губы, из которых то и дело вырывалось прерывистое, с хрипом дыхание — кричал о трагизме происходящего громче любых слов.

Он подошёл ко мне вплотную. Остановился. Молчание длилось секунду, другую, третью — и в этой тишине слышно как тяжело, надрывно дышит за спиной генерала простуженный адъютант. Канробер открыл рот, попытался что-то сказать, но вместо слов издал лишь горловой, сдавленный звук — не то всхлип, не то стон. Тогда он, не глядя мне в глаза, глухо, почти шёпотом пробормотал что-то неразборчивое — возможно, это было «возьмите», возможно, «простите», а может, просто имя Господа, вырвавшееся измученной душой. И медленно, с неестественной торжественностью, протянул мне свою саблю.

Золочёный эфес тускло блеснул в сером свете умирающего дня — и тут же потускнел, будто и золото не выдержало этого позора. Пальцы Канробера дрожали, когда он разжимал их, и сабля, передаваемая из рук в руки, казалась не оружием, а раскалённым углём, который жжёт и того, кто отдаёт, и того, кто принимает. Приняв её, я заметил, как по щеке генерала скатилась одна-единственная слеза — мутная, солёная, затерявшаяся в щетине и смешавшаяся с дождём. Он не вытер её. Он даже не моргнул.

Позади него, плотной, но бесформенной группой, стояли офицеры. Их красные мундиры — те самые, теперь выглядели жалко: поблекшие до кирпично-бурого, местами разорванные, с оборванными эполетами и пятнами засохшей грязи, которая въелась в сукно так глубоко, что уже не отстирывалась. На многих не хватало пуговиц, воротники расстёгнуты. Они стояли с опущенными головами — низко, почти касаясь подбородком груди, и в этом униженном молчании было больше красноречия, чем в любых речах. Никто не смотрел мне в глаза. Никто не пытался сохранить остатки достоинства той гордой выправкой, что была их визитной карточкой. Они просто стояли — сломленные, вымотанные, будто каждый прятался от самого себя.

И когда я взглянул в их лица — бледные, с синевой под глазами, с обветренной, потрескавшейся кожей, — я увидел не военную гордость и не гнев поражения, я увидел вселенскую усталость. Она была в каждом взгляде стеклянных глазах, которые безучастно смотрели куда-то в пространство, не останавливаясь ни на чём. Она была в обвисших усах и небритых подбородках, в сухих, потрескавшихся губах, которые не произносили ни слова.

Но самое жуткое — это было равнодушие. Абсолютное, всепоглощающее безразличие, словно происходящее не касалось их вовсе. Словно они уже не здесь, не в этом мокром, проклятом Крыму, не в этом часу позора, а где-то далеко, в забытых снах о доме, о тепле, о тишине. Их лица не выражали ни страха, ни стыда, ни злобы — только пустоту. Ту самую пустоту, которая наступает, когда человек перестаёт бороться, когда душа выдыхается раньше тела и просто наблюдает со стороны за тем, как рушится мир.

Один из них — молодой, светловолосый капитан с перевязанной головой, поверх которой набухло кровавое пятно, — покачнулся и, не издав ни звука, начал медленно оседать в грязь. Его товарищ, стоящий рядом, даже не протянул руки, чтобы поддержать. Он просто повернул голову, посмотрел на падающего пустым, потухшим взглядом и снова уставился в землю. Будто так и надо. Будто это просто ещё один предмет, который падает в лужу — как ветка, как камень.

Я стоял с саблей Канробера в руке, глядя на эту толпу призраков, и думал: вот она, цена войны. Не победа, не поражение — а это молчаливое, безразличное согласие с тем, что всё кончено. Это не капитуляция армии. Это капитуляция душ.

Сумерки сгущались. Дождь со снегом перестал, но воздух остался сырым и холодным. Кто-то из русских солдат зажёг факел, и жёлтый, дрожащий свет упал на лица пленных — на серое, измождённое лицо Канробера, на пустые глаза британцев, на мокрые, грязные мундиры, в которых уже не угадывалась былая слава. И в этом свете они выглядели не врагами, не побеждёнными, а просто измученными людьми, которых война перемолола в пыль.

Я кивнул адъютанту, приказывая увести их в выделенную палатку. Но Канробер не двинулся с места. Он стоял передо мной, чуть покачиваясь, и смотрел всё так же — сквозь меня, в темнеющее небо. Он ждал чего-то. Может быть, слова. Может, просто не мог заставить себя сделать первый шаг в эту новую жизнь — жизнь пленного, жизнь человека, который подписал себе приговор истории.

Я тихо сказал ему по-французски:

— Идите. Война для вас закончилась.

Он вздрогнул, будто очнулся. Посмотрел на меня — впервые осмысленно, впервые узнавая. Хотел что-то ответить, но лишь беззвучно шевельнул губами, повернулся и, шатаясь, побрёл в указанном направлении, волоча ноги. Офицеры потянулись за ним — серой, бесформенной толпой, не строем, не колонной, а простой толпой.

И когда последний из них скрылся из видимости, я долго ещё стоял, сжимая в руке эту золочёную саблю, и слушал, как ветер несёт с разгромленного лагеря запах дыма, сырости и того особенного, горького запаха, который остаётся когда ушли все живые. Я знал: эту ночь я не забуду никогда. Как и эти глаза — воспалённые, пустые, усталые до самого дна души.

— Ваше сиятельство?! — голос полковника Виткова вырвал меня из тяжёлых дум. — Какие будут распоряжения?

— Александр Германович. Завтра организуйте приём и складирование огнестрельного и холодного оружия. Организуйте три лагеря для пленных. Англичан, французов и всех остальных по отдельности. Больных в Балаклаву. Строго следить за порядком. Пусть дивизии выделят солдат для охранения, в достаточном количестве. Все недовольства и отказ выполнять приказы давить в зародыше. Организовать захоронение погибших. Пусть пленные занимаются этим. Ну и организуйте питание, в разумных пределах. Не у тёщи на блинах, гости хреновы. На сбор трофейного оружия привлеките бригаду пластунов и стрелков Мангера. Орудия в первую очередь. Вроде ничего не забыл? Я завтра в Севастополь.

— Слушаюсь ваше сиятельство. — Витков отошёл отдавая приказы.

— Даа… — потянул обычно сдержанный Савва.

— Не бой, а бойня.

— Ты бы видел, что французы творили в Евпатории, в Балаклаве. Лука потом лицом потемнел и всё молчком. Особенно эти зуавы и алжирцы. Ну чисто звери. Крымские татары, что на свою голову в городе остались, прокляли всё. Они до сего времени партизанят. Две полусотни мелочь выслеживают, фуражиров, гонцов. Лютуют шибко, мстят.

В наступившей тишине, нарушаемой только потрескиванием догорающего костра и редкими каплями дождя, раздался тихий голос Аслана.