Крымский перелом - Эдуард Тен

— Убитыми на сегодняшний день семьсот тридцать человек, ранено шестьсот семьдесят.

В основном последствия обстрела.

— Около двухсот человек погибших гражданские. — Доложил контр-адмирал Метлин.

— Николай Фёдорович, что с провизией и боеприпасами?

— Запас провизии на полгода, порох с последним обозом доставили, но всё равно требуется экономия. Армейцам выдали флотские бушлаты и шинели. Держимся, Владимир Алексеевич.

— Что у вас, Эдуард Иванович? — спросил Корнилов у Тотлебена.

— Разрушенные укрепления восстановили. Построили дополнительный редут и укрытия для гражданских. Укрепили свод госпиталя. Также усилили четвёртую и седьмую батареи. Малахов курган укрепляется сапёрной ротой. За него я особо не переживаю. Тем более туда дополнительно определены две роты. Все оборудованные места заняты. Укрепления полного профиля с укрытиями.

— Благодарю вас, Эдуард Иванович. Ваш труд просто неоценим. Буду ходатайствовать перед князем о вашем награждении. Хотя князь прекрасно осведомлён о вашем вкладе в оборону Севастополя. Все, господа. Отдыхайте. Князь Иванов-Васильев устроил нам краткую передышку. Нужно с пользой воспользоваться ею.

Глава 47

Наступил 1855 год. Установились крепкие морозы: днем температура не поднималась выше минус десяти градусов, а по ночам столбик термометра опускался до минус пятнадцати. Сама природа выступила союзником русским войскам. Однако положение сторон оставалось патовым. Несмотря на все бедствия, обрушившиеся на армию, ведущую осаду Севастополя, она сохраняла боеспособность. Острая нехватка провианта, боеприпасов, фуража и, в особенности, дров серьезно подрывала моральный дух и боевой настрой союзников. После последней атаки в начале декабря неприятель более не решался на активные действия — впрочем, полноценным штурмом те события назвать было нельзя. Согласно показаниям пленного полковника Локаля, большая часть союзной эскадры, передав сухопутным силам почти все запасы и оставив себе лишь необходимый минимум, ушла в Варну и Константинополь за пополнением, продовольствием и боеприпасами. В армии противника много больных: к холере добавился сыпной тиф. Возвращение флота ожидается не ранее чем через месяц.

Несмотря на столь плачевное положение, союзная армия все еще представляла грозную силу, насчитывая более шестидесяти тысяч штыков. В наших войсках насчитывалось тридцать тысяч штыков и пять тысяч сабель. Хотя мы находились в более выгодных условиях, давать решительное сражение было пока преждевременно. В ближайшее время ожидалось прибытие еще двух полнокровных дивизий и четырех пехотных полков.

Мой начальник штаба, полковник Витков, готовил операцию по деблокированию Севастополя, и я был доволен его работой. Этот офицер Генерального штаба проявил себя как истинный профессионал: не пошел проторенной дорогой, а, под моим влиянием, искал свежие тактические ходы и нестандартные решения. Чтобы план не остался лишь на бумаге, мне пришлось придавить своим авторитетом дивизионных и полковых командиров. Я четко дал понять: приказы штаба — закон. Если у кого-то есть конструктивные предложения или возражения — прошу на доклад, объяснитесь. За умную мысль — благодарность и почет. За пустую болтовню или неисполнение — взыскание за некомпетентность. Особенно круто пришлось обходиться с гусарами в оставшемся полку — их привычную вольницу пресек на корню. Война не терпит театральщины.

Возвращаясь с инспекционной проверки, я заехал в гусарский лагерь и застал картину, вполне обычную для этого рода войск: пьяное веселье — господа гусары изволили гулять. Смех, громкие возгласы, хмельной угар — всё, как умеют делать только гусары. Заметив меня с опозданием, кто-то подал команду:

— Господа офицеры!

Веселье стихло не сразу, но постепенно угасло, и все присутствующие устремили взгляды на меня. Я стоял в окружении нескольких офицеров штаба и своих неизменных архаровцев, пятерых охранников из отряда ССО.

— И что же мы изволим праздновать? — холодно осведомился я, обводя офицеров тяжелым, ставшим моей визитной карточкой взглядом. Старые гуляки, мгновенно сообразив, куда ветер дует, подобрались и мастерски натянули на лица маски деловитости и серьёзности. Лишь молодой подпоручик, ещё не искушённый тонкостями службы, икнул и с пьяной развязностью выдал:

— Так у нас праздник жизни, ваше сиятельство! Один раз живём. Ежели желаете, присоединяйтесь.

— Господа, идёт война. Подобное поведение недопустимо. Неожиданное нападение противника возможно в любую минуту.

— Ваше сиятельство ваши страхи напрасны. Мы всегда достойно встретим врага несмотря на наше состояние. — Усмехнулся гусарский подполковник.

— Савва… Никита… — тихо бросил я командиру десятка моей охраны. — Всех, кроме подполковника, — жесткий захват, но без членовредительства.

Савва, Паша, Эркен и еще пятеро охранников буквально растворились в пространстве. В следующее мгновение помещение заполнилось всхлипами, приглушенными вскриками, глухими ударами падающих тел и сдавленной бранью. Не прошло и минуты, как все офицеры, за исключением бледного подполковника, лежали лицом вниз на грязном полу. Лицо командира полка медленно меняло цвет — от смертельной бледности к багровому румянцу гнева. Один из охранников придавил ногой пытавшегося приподняться ротмистра.

— Отставить! — резко бросил я. — Захват проведен на отлично.

Группа мгновенно сместилась ко мне, встав за спиной. Гусары, ошеломленные стремительностью и наглостью происшедшего, осторожно поднимались, отряхивая с мундиров грязь.

— Ваше сиятельство, — процедил сквозь зубы подполковник, уже не сдерживаясь. — Ваше поведение переходит все границы дозволенного. Вы оскорбили моих офицеров. Я требую извинений! Немедленно!

Возмущенные гусары, услышав голос командира, подтянулись и встали рядом с ним, образуя стену.

— Стоять! — рявкнул я, останавливая напрягшуюся охрану. Затем неторопливо скинул бурку, отстегнул пояс с шашкой и кинжалом. С глухим шелестом вытащил клинок — тусклый масляный свет ламп скользнул по дамасской стали.

Я сделал шаг вперёд и, глядя подполковнику прямо в глаза, произнес негромко, но с расстановкой:

— Ну же, подполковник, обнажайте саблю. Или вы только языком молоть горазды да пыжиться, словно индюк перед закланием?

Подполковник решительно выхватил саблю из ножен и, не соблюдая никаких условностей, ринулся в атаку. Может быть, как рубака он и был хорош, но как дуэлянт — слаб. Я не стал затягивать поединок: после первой же его атаки поймал противника на нехитрый, но верный приём — подсечка и точный удар локтем левой руки. Подполковник молча рухнул на пол; сабля вывалилась из ослабевшей ладони. Он попытался приподняться, сел, упираясь руками в пол, чтобы не завалиться на спину.

Я обвел взглядом офицеров и заговорил, уже не повышая голоса:

— Господа офицеры, вам наглядно продемонстрировали, чем оборачиваются беспечность и халатность. В боевой обстановке группа из пяти-семи человек тихо и быстро перерезала бы вам глотки, лишив полк командного состава. Как это уже случилось с английским батальоном, на который наткнулась разведка пластунов — все одиннадцать офицеров были уничтожены в