Проект «Сфера-80»: Олимпиада - Станислав Миков

Волков с торжественной улыбкой вручил первую папку Диме Корикову. Поверх диплома лежал свежеотпечатанный, пахнущий типографской краской экземпляр учебника-комикса — того самого, с роботом-псом и Главным Конструктором на обложке, который Морозов с Анной с таким трудом пробивали в печать. Мальчишка прижал книги к груди, глядя на них с не меньшим восторгом, чем на стоящее рядом железо.

По знаку Волкова двое крепких лаборантов НИИ подхватили тяжелый системный блок и монитор, приготовившись нести приз за победителем.

Анна Смирнова перемещалась перед сценой быстрыми, выверенными шагами. Журналистка приседала, ловила ракурсы, с гордостью фиксируя в объективе не только лица детей, но и обложку своего учебника в их руках. Затвор «Зенита» сухо щелкал. Рядом работали фотокоры из областных изданий. Старые фотовспышки начали срабатывать непрерывной серией, сливаясь в одну пульсирующую белую стену.

У боковой стены зала, вжимаясь лопатками в прохладную штукатурку, стоял Сергей Липатов.

Очередная вспышка ударила по глазам. Конструктор болезненно сморщился. И дело было не в свете.

Каждый раз, когда резкий белый свет высвечивал сцену, взгляд Липатова неизменно цеплялся за тяжелые эмалированные гербы. Яркий свет безжалостно выхватывал крошечные, микроскопические для обычного человека, но чудовищные для перфекциониста детали. Да, он тщательно вытер все излишки до того, как они полимеризовались. Но Липатов точно знал, что скрывается под фаской. На стыке металла и полистирола угадывалась тончайшая, невидимая никому другому желтоватая линия «Виксинта». Идеальная геометрия корпуса была осквернена этой скрытой от чужих глаз кустарной химией.

Этот компаунд стал для Липатова личным клеймом позора. В его идеальном внутреннем мире, где безраздельно правили строгие ГОСТы, штангенциркули и безупречно выверенные чертежи, категорически не было места для подобных аппаратных «костылей». Вычислительная машина должна была быть монолитной, изящной, спроектированной так, чтобы каждая деталь вставала в свой паз с сухим, обнадеживающим щелчком. Архитектура обязана была зеркально отражать внутреннюю чистоту программного кода, а не таить в себе унизительный секрет выживания в тисках тотального советского дефицита.

Но реальность тысяча девятьсот восьмидесятого года диктовала свои суровые, непоколебимые правила. Здесь нельзя было просто пойти и заказать партию аккуратных пластмассовых защелок или элегантных термостойких клипс. Здесь приходилось брать тяжелую латунь, предназначенную для монументальных парадных фасадов, и намертво клеить ее к тонкой, прогибающейся пластмассе субстанцией, которой обычно герметизируют электронные блоки наведения баллистических ракет. Липатов физически страдал от самого факта, что целостность конструкции держится на этом химическом шве.

Каждая новая вспышка заставляла конструктора болезненно морщиться. Сергей Дмитриевич попытался сфокусировать взгляд на лицах подростков, но взгляд неизменно падал на техническое несовершенство стыков. Он прекрасно понимал, что никто в этом огромном зале — ни партийный функционер Волков, ни суетливые фотокорреспонденты, ни даже сами победители — не обратит внимания на эту вынужденную кустарщину. Для них это был просто красивый, блестящий приз.

Волков жал руку каждому подростку. Долго. Основательно. Чтобы телевизионные камеры успели взять крупный план. Операторы водили объективами, фиксируя сверкание красной эмали.

Морозов смотрел на этот парад абсурда со своего места в тени.

На сцене стояли чиновники в дорогих костюмах, купающиеся в лучах славы, держась за кустарно склеенные корпуса. А в умах этих измотанных детей, бережно прижимающих к груди картонные папки и книги, находилась реальная вычислительная мощь. Чистая математика, которую система попыталась намертво придавить уродливой бюрократической формой, но так и не смогла подчинить.

Парторг в первом ряду энергично захлопал в ладоши. Зал мгновенно подхватил. Шквал аплодисментов обрушился на сцену.

Торжественная часть закончилась. Камеры опустились.

Дети, бережно прижимая к груди папки и книги, гуськом направились к боковому выходу, сопровождаемые пыхтящими под тяжестью лаборантами.

* * *

В лаборатории КБ-3 было тихо. Гул вентиляции казался успокаивающей мелодией после грохота актового зала. Лаборатория была пропитана въедливым запахом канифоли, но сейчас рабочие столы были чисты. Инженеры организовали скромный фуршет исключительно для «своих». Люба Ветрова, отложив подальше провода и щупы мультиметра, быстро нарезала на расстеленных газетных листах батон и сыр. Тимофеев снял закипевший электрический чайник с подставки. Крутой кипяток ударил в стенки фаянсовых кружек. Заварка мгновенно дала густой темный цвет. Иван Михайлович тяжело опустился на стул за центральным столом. Взял кружку за ручку. Горячий фарфор обжег пальцы. Начальник КБ-3 сделал маленький глоток, не отрывая взгляда от Морозова. Алексей стоял у окна. В руке — фаянсовая кружка с чаем. За стеклом продолжала мести пурга. Михалыч медленно прокручивал в голове события последних двух часов. И не только их. Всего последнего года. Он смотрел на спокойный профиль Морозова и наконец-то видел всю архитектуру его замысла целиком.

Система пыталась сожрать их проект. Уничтожить ГОСТами, запретами, дефицитом, идеологическими рамками. А Алексей просто скормил Системе то, что она хотела. Дал чиновникам этот сверкающий телевизионный парад. Подарил тяжелые эмалированные гербы, долгие речи и возможность отчитаться в министерство о досрочном выполнении плана по воспитанию молодежи. Позволил им присвоить победу.

Но взамен Алексей вытащил из-под пресса тысячи радиодеталей. И прямо сейчас пять сильных детских умов были официально взяты на карандаш государственной машиной. Комсомол не отпустил их сразу: ребят уже повезли в ведомственную гостиницу, на завтра им расписали экскурсии по Суздалю и музеям Владимира. Но главное произошло там, на сцене, после камер. Седых лично вручил каждому характеристики и ходатайства от института. Бауманка, МИЭТ, Новосибирский государственный университет — двери профильных вузов не распахивались сами, экзамены никто не отменял, но у этих ребят появилась нитка наверх: приглашения на практику, целевые рекомендации и люди, которые теперь знали их фамилии.

Морозов провернул эту бюрократическую машину на холостом ходу, оставив всю полезную работу себе. Он не просто подарил детям железо, он встроил их в социальный лифт, который поднимет их на самый верх инженерной элиты.

Иван Михайлович посмотрел на свои руки. Его скромное, полузабытое КБ-3, занимавшееся унылыми счетными машинками, больше не было маргинальным придатком. Прямо сейчас, в эту самую минуту, они стали безусловным технологическим локомотивом всего гигантского НИИ. Седых, начальник всех КБ, теперь зависел от них. Партийный аппарат зависел от них.

Морозов сделал глоток. Чай горчил.

Он смотрел на пустые рабочие столы. На выключенные осциллографы и аккуратно сложенные мотки проводов. В лаборатории царил порядок.

Алексей потер занывший висок. Телевизионные камеры в актовом зале зафиксировали легализацию «Сферы». Государство увидело их работу, и совсем скоро в эту дверь войдут кураторы. Они принесут пухлые папки с грифами секретности, жесткие лимиты Госплана и новые штатные расписания. Время подпольных сборок закончилось.

Алексей сделал еще один глоток остывшего чая, глядя в замерзшее окно. Пять