Проект «Сфера-80»: Олимпиада - Станислав Миков

— Ну, — Громов поднял кружку, прерывая тишину. — За связь без брака. И чтобы код компилировался с первого раза.

Команда негромко сдвинула фаянс и стекло. Звон потонул в гудении вентиляции.

Морозов смотрел поверх края своей фаянсовой кружки на уставшие лица коллег. Телевизионный праздник наверху закончился, оставив их один на один с предстоящей работой.

Глава 38

Тени и сети

Евгений Громов откинулся на спинку расшатанного стула. Дерево жалобно скрипнуло, принимая вес расслабленного тела. Программист закинул ногу на ногу, пристроил на колене кружку с остывшим чаем и с удовольствием вытянул шею.

— Готов поспорить на квартальную премию, — произнёс он, задумчиво разглядывая плавающую на поверхности чаинку. — Товарищ Волков до сих пор лечит правую руку мазью Вишневского. Вы видели, с каким остервенением он тряс детей на сцене? Я уж думал, он Диме ключицу сломает.

Люба Ветрова тихо фыркнула, не отрывая взгляда от столешницы. Девушка методично, с гипнотической неспешностью сортировала свежую партию резисторов. Тонкие губки хирургического пинцета цепляли крошечный красный цилиндр с напечатанным номиналом. Короткий взгляд. Безошибочное определение номинала. Лёгкое движение кисти — и деталь падала в нужную ячейку кассетницы. Щелчок. Ещё один. Звук падения металла и керамики о пластмассу задавал лаборатории ровный, успокаивающий метроном.

Прошло пять дней с момента триумфальной раздачи «Сфер-80М» победителям Всесоюзной Олимпиады. Напряжение, державшее команду за горло последние полгода, схлынуло, оставив после себя лёгкую, почти хмельную эйфорию.

Алексей Морозов стоял у центрального лабораторного стола. Он не участвовал в шутливой перепалке. Его пальцы мягко проворачивали ручку настройки осциллографа. Зелёный луч на круглом экране сжался в идеальную, лишённую паразитных шумов синусоиду.

На антистатическом коврике перед ним покоилась головная машина из их свежесобранной локальной сети — флагманский прототип «Сферы-82». Металлический кожух был временно снят, обнажив плату, ощетинившуюся лесом свежих МГТФ-проводов от недавно впаянных сетевых трансиверов. Сердце системы — микропроцессор К580 — блестел золотыми выводами под светом люминесцентной лампы.

Для непосвящённого взгляда эта разводка казалась воплощением хаоса. Десятки микросхем логики серии К155 теснились вокруг массивного керамического квадрата центрального процессора, переплетенные белыми фторопластовыми жилами. Этот навесной монтаж был вынужденной мерой: заказать многослойную печатную плату для экспериментального сетевого узла в условиях дефицита было фантастикой, поэтому каждый новый строб Люба Ветрова выплетала вручную.

Но сквозь этот хаос проводов Морозов ясно видел чистую архитектуру. В этом клубке текстолита была реализована его новая гордость — прототип аппаратной части их локальной сети. Элегантное решение с гальванической развязкой портов на оптронах, позволявшее машинам перебрасываться пакетами данных без риска сжечь друг другу материнские платы из-за разности потенциалов. Там же виднелись зеленые конденсаторы и ферритовые кольца — работа ветеранов-«аналоговиков», без которых нежная цифровая логика К580 захлебнулась бы в высокочастотных помехах.

Сейчас, глядя на этот собранный и отлаженный узел, Морозов испытывал спокойное профессиональное удовлетворение. Кольцевая топология была выверена, а написанный Громовым сетевой протокол работал стабильно.

— Расслабляться рано, Жень, — не оборачиваясь, бросил Морозов. Он перекинул щуп осциллографа на следующую ножку шины данных. — Олимпиада была просто ширмой для легализации. Через три дня у нас спецпоказ для ведомственной комиссии. Приедут люди из министерства. И им мы будем показывать не игрушки с роботом-псом, а вот это.

Он похлопал ладонью по краю стола.

— Если эта плата зависнет при загрузке МикроДОС, нас не спасёт никакой Волков.

Громов снисходительно хмыкнул, сделал большой глоток чая и потянулся к клавиатуре.

— Алексей Николаевич. Обижаешь. Ядро вылизано до байта. Обработчик прерываний работает быстрее, чем Седых подписывает приказы о лишении премий. Давай тебе ещё раз покажу работу сети.

Воздух в лаборатории густо пах канифолью и нагретым текстолитом.

* * *

На втором этаже, в противоположном крыле здания, воздух был иным.

Кабинет начальника КБ «Луч» пах застарелым табачным дымом, кислой пылью и обувным кремом. Этот запах впитывался в тяжёлые бархатные шторы, оседал на корешках телефонных справочников и въедался в зелёное сукно массивного дубового стола. Окно было плотно закрыто, шпингалеты задраены до упора. С улицы не проникало ни звука.

Под потолком тускло горела одинокая лампа в матовом плафоне, оставляя углы кабинета в густых, непроницаемых тенях. Основной свет давала канцелярская настольная лампа с зелёным стеклянным абажуром. Её луч падал строго в центр стола, высвечивая лежащие на сукне бумаги.

Игорь Петров сидел в кресле абсолютно неподвижно.

Он смотрел на документы. Финансовые сводки НИИ «Электронмаш» за последний квартал. Копии приказов о распределении фондов. Графики поставок комплектующих. Сухие столбцы цифр, отпечатанные на скверной серой бумаге.

Петров протянул руку. Его пальцы с идеальной, пугающей точностью выровняли края трех листов. Миллиметр к миллиметру. Идеальный прямоугольник.

Левый уголок его губ едва заметно дёрнулся. Раздражение заставило Петрова сжать губы в тонкую, бескровную линию.

Цифры не лгали. Они кричали.

Солидное КБ «Луч», занимающееся серьёзной государственной темой, медленно, но верно уходило в аппаратную тень. Ещё полгода назад Петров был королём положения. Седых выписывал его инженерам двойные премии, а снабженцы несли в его отдел лучшие комплектующие. Его автоматические линии для заводов считались локомотивом института.

А теперь этот локомотив ржавел на запасном пути.

Петров сдвинул сводку о премировании. Весь фонд поощрений за четвёртый квартал ушёл в соседнее крыло. В ту самую тесную лабораторию, где Морозов со своей шайкой лохматых программистов и студентов паял свои телевизионные приставки.

Они украли его ресурсы. Они украли внимание партийного руководства. Волков даже не зашёл в КБ «Луч» во время своего визита. Ни одного вопроса про автоматизацию штамповочного цеха. Все разговоры — только про «Сферу». Про победителей олимпиады. Про новые горизонты. Про бессмысленное разбазаривание дефицитных деталей по почте.

Петров взял остро заточенный графитовый карандаш. Жёлтый деревянный шестигранник удобно лёг между большим и указательным пальцем.

Его пальцы сжали гладкие грани карандаша так сильно, что на дереве остался глубокий след от ногтя. От едва заметной дрожи на конце карандаша обломился графит. Для Петрова вычислительная машина никогда не была инструментом свободы. В его строго выверенной, номенклатурной картине мира идеальная ЭВМ должна была представлять собой монументальное сооружение. Шкафы высотой под потолок, фальшполы, рёв кондиционеров, гул тяжелых шаговых искателей. Машина должна принадлежать государству, обслуживаться персоналом в белых халатах и выдавать перфокарты с плановыми показателями по расписанию. Его проект «Тема 14-Г» — автоматическая линия для радиоэлектронных заводов — идеально вписывалась в эту парадигму. Это был тяжёлый, неповоротливый, но абсолютно понятный Госплану монстр, измеряемый в тоннах металла и миллионах рублей.

Самодеятельность выскочки Морозова граничила с настоящим идеологическим преступлением. Морозов брал сакральную вычислительную мощность и пытался