Король старьевщиков - Кассандра Клэр

пьют слишком много, так что погибают, будучи не в силах усмирить боль, которая стала частью их. Теперь Лин понимала, как это бывает – когда ты получаешь желаемое, но не можешь насытиться. Она чувствовала, как Конор дрожит, как напрягается его тело, чувствовала его тепло, его жар, его силу, прикосновение его руки к своему бедру…

Он неожиданно выпустил ее и отступил, и Лин почувствовала себя так, словно ей нанесли чудовищную рваную рану. Она машинально поднесла руку к губам.

– Конор, – выдохнула она.

Он стоял в нескольких футах от нее, подняв руку, запрещая ей приближаться. Когда он заговорил, его голос дрожал.

– Тебе лучше уйти.

– Это не твоя вина, – прошептала она. – Я хотела…

– Сегодня я стоял перед иерофантом. Меня соединили с Анжеликой перед моим народом. А теперь… – В его голосе прозвучало страдание. – Пожалуйста. Я не приказываю тебе держаться подальше от короля. Я умоляю тебя уйти ради меня. Уходи, прошу.

Именно слово «пожалуйста» убедило ее. Конор Аврелиан не просил, не требовал, не говорил «пожалуйста» или «ради меня». Конор Аврелиан не умолял. Но он молил ее уйти сейчас.

Дрожащими руками Лин схватила свою сумку и выбежала из комнаты.

Она не останавливалась до тех пор, пока не добралась до выхода из башни; сбежав по ступеням, она рванула на себя дверь кареты, которая ждала ее у крыльца. Когда карета поехала по двору, Лин подняла руки, чтобы обнять себя, и заметила это. Камень-источник в ее броши, который так долго был темным и безжизненным, зажегся. В глубине его мерцала крошечная искорка.

Когда Кел вернулся в комнаты, которые делил с Конором, что-то показалось ему странным. Он не сразу сообразил, в чем дело. Впервые за несколько месяцев дверцы буфета со спиртным были распахнуты, и на рабочем столе Конора, прямо на бумагах, выстроились в ряд бутылки.

Покинув поместье Аллейнов, он несколько часов бродил по Горе, продираясь сквозь гаригу – спутанные заросли лаванды, метельника и розмарина, которыми были покрыты высушенные солнцем холмы Кастеллана. Со скал ему был хорошо виден город. Он мог разглядеть Солт, к востоку от него – площадь Валериана, черную от толпы, собравшейся поглядеть на благословление молодых. Он снова думал о Коноре, но сейчас мысли о Коноре переплетались с размышлениями об Антонетте. Может ли он попросить Конора помочь ему найти девушку? Но в ее записке не было никаких намеков на то, что она покинула дом против воли, и потом, кто мог винить ее в этом? Мерзкие слухи на Горе распространялись быстро, а правду она не могла рассказать, не причинив вреда матери.

– Кел?

Голос Конора. Когда его глаза привыкли к полумраку, Кел заметил Конора. Принц сидел в нише высокого западного окна, по-прежнему в парадной одежде из темно-серого бархата со сверкающей серебряной вышивкой. В руке у него была бутылка.

– Кел, это ты?

– От всей души надеюсь на это.

Кел пересек комнату, бросив на ходу взгляд на бутылки, расставленные на письменном столе. Темно-красный ликер из трав и кореньев, привезенный из Ганзы, бледно-желтое имбирное вино, лиловый эликсир из фиалок. Видимо, Конору трудно было сделать выбор.

Кел скорее не увидел, а почувствовал, что Конор наблюдает за ним из темноты, как сова. Подойдя, он сел на подоконник и повернулся лицом к принцу. Они сидели так напротив друг друга у противоположных стенок сводчатой каменной ниши. Щека Кела касалась прохладного стекла.

Он не мог бы сосчитать, сколько раз они сидели вот так; с одной стороны была темная комната, с другой – мерцающие огоньки города, лежащего далеко внизу. Кел разглядел Конора как следует, увидел, что его пальцы крепко сжимают горлышко зеленой бутылки, увидел вызывающее выражение лица.

Кел легкомысленно произнес:

– Ты уже давно не притрагивался к абсенту, Кон. Что, церемония прошла не так, как планировалось?

Конор наклонил голову. Кел чувствовал, что принц напряжен, что он из последних сил сдерживается, чтобы говорить спокойно.

– Все прошло хорошо, – ответил он. – Меня благословили, теперь я помолвлен и связан обещанием, как и принцесса. Меня тревожит не церемония.

«Хорошо, – подумал Кел. – По крайней мере, он готов признать, что его что-то тревожит».

– Значит, тебя беспокоит Бал Солнцестояния? Только не говори… Твой костюм еще не готов, или тебе прислали не тот, и тебе придется красоваться в костюме ежа вместо льва?

– Из меня получился бы аристократичный еж, – мрачно буркнул Конор. – Нет, дело не в этом. Я просто думал о том, какими цепями сковал себя сегодня, и обо всех цепях, которые добровольно надел на себя за последние несколько месяцев. Я связан договорами, контрактами, обещаниями, явными и неявными, связан ожиданиями.

– Ты имеешь в виду ожидания других людей или свои собственные?

– Мне кажется, я уже не вижу разницы.

– Знаешь, а может быть, все не так уж плохо, – попытался подбодрить его Кел. – Все правители связаны подобными обязательствами, и все же им как-то удается править. Не вижу, почему у тебя должно получиться хуже.

– Нельзя надеяться на то, что все будет «не так уж плохо», – хмуро ответил Конор. – Ты же знаешь, что надежда опасна. Надежда может подбодрить тебя ненадолго, но когда она уходит, падение ощущается особенно болезненно.

Он поднял руку, прижал указательный палец к виску, как делал всегда, если его что-то тревожило. И в этот момент Келу захотелось рассказать ему все. О заговоре, о малгасийцах, о том, что он видел и слышал на Тиндарисе. Он попросит Конора дать клятву, молчать обо всем. Он скажет, что никому нельзя доверять. Он объяснит, что сделал это по приказу Джоливета, и еще потому, что Король Старьевщиков не был врагом царствующей династии. «Всегда существовали Король с Горы и Король из Города…»

Должно быть, он чем-то выдал себя. Что-то отразилось на его лице – сомнения, волнение, – но, что бы это ни было, Конор вдруг сел прямо и тряхнул головой, отгоняя неприятные мысли.

– Не обращай на меня внимания, – сказал он с обезоруживающей улыбкой. – Увы, но я, наверное, успел отвыкнуть от крепких спиртных напитков. Забери у меня эту бутылку, Кел; не хочу появляться на Балу Солнцестояния с похмелья. Для этого существует день после бала. А теперь мне нужно посоветоваться с тобой по поводу костюма…

Джеррод

Джеррод прошел по Лабиринту всего пару кварталов; внезапно он замечает фигуру, которая перепрыгивает с крыши на крышу у него над головой. Ясно, что движущаяся тень преследует его: застывает, когда он останавливается, поворачивает, когда он поворачивает.

На мгновение он испытывает страх, как будто чей-то холодный палец касается его позвоночника. Это ощущение ему