Академия ядов - Елена Станиславская

– Идите на занятия, нечего тут слоняться! – прикрикнул тренер.

Студенты развернулись и, негодующе переглядываясь, побрели прочь.

– Тебя это тоже касается, юная особа, – произнес мужчина и сурово посмотрел на Тьяну, а затем, подтверждая догадку, добавил: – Я бы даже сказал, что тебя – в первую очередь. Наслышан о переводчице-первокружнице, сующей нос не в свои дела. Ступай с ликами.

Ничего не оставалось, кроме как повернуть назад.

Бесцельное шатание по академии порядком утомило Тьяну. Присев на скамью, она с тоской подумала: не пойти ли на занятия? Сейчас Зойчек рассказывает сокружникам о произношении редких двойных согласных или еще что-нибудь интересное. Вздохнув, Тьяна покачала головой: нет, сегодня ей все-таки не до учебы.

Тогда, может, навестить Лику?

Так Тьяна и поступила: пришла во врачевальню и, встретив знакомую работницу в серой робе, попросила провести к младшей Требух. Женщина поупиралась немного, но слово за слово – и вот они уже сидели возле Ликиной койки. Для сокружницы выделили отдельный угол за ширмой. На тумбу поставили благовония, на грудь и под бока положили мешочки с горячим песком и травами, на левую руку намотали веревочку с глиняными ликами, а на правую надели мистерианский браслет из вулканического стекла и клыков диких кошек. По поверьям, он не давал умереть от горя.

– Мы тут, конечно, за науку, – вздохнула врачевательница. – Но когда повреждено не тело, а дух, любые средства хороши. Через полчаса у нас согревающий массаж. Можете остаться и помочь. Рук всегда не хватает.

Тьяна кивнула.

– Меня, кстати, Голуба зовут, а вас?

– Тьяна.

– Ну смотрите, чем можно помочь…

До позднего вечера Тьяна провозилась с Ликой и другими пациентами. Лучшая академия княжества не щадила своих студентов. Большинство травилось в ядоварне, некоторые – в оранжерее или во время собственных экспериментов. Были и те, кто слег от переутомления. Во врачевальне и правда хватало дел и не хватало рук.

Младшая Требух в основном пребывала в полудреме. А когда приходила в себя, неизменно спрашивала: «Все это сон?» Голуба велела не отвечать – лишь ласково улыбаться и поглаживать Лику по голове. Так Тьяна и делала. Изнутри кололо чувство вины – нелогичное и неизбывное.

– Идите, Тьяночка, – сказала врачевательница, когда за окнами сгустилась тьма, – измотались совсем. А завтра, будет желание, приходите снова.

Голуба говорила таким тоном, что ослушаться было невозможно: голос, как теплая мягкая лапа, поднял Тьяну и вынес из врачевальни. Собрав последние силы, она еще раз прошла по утреннему маршруту: комната Мару, комната Гнев, цуньгский павильон. Всюду Тьяну встречала мертвенная тишина.

День, казавшийся бесконечным, песком протек сквозь пальцы. Вернувшись в свою комнату, Тьяна с удивлением поняла, что до встречи с Мару осталось всего два часа. Есть не хотелось – ее силком накормили во врачевальне, а вот сон по-звериному крался за ней и готовился напасть. Тьяна гнала его: очень уж не хотелось снова увидеть Огния.

Покинув комнату за полчаса до полуночи, она прошла мимо могилы Остора Ястребога, обогнула дом настоятеля и ступила на тропу, выстланную деревянными дощечками и украшенную с двух сторон пампасной травой. Пушистые кисти мягко касались рукавов кителя. До того как выйти, Тьяна переоделась в студенческую форму.

Оранжерея с ядовитыми растениями располагалась на южной окраине академии. Стеклянная, трехъярусная, она просматривалась издалека и, подсвеченная газовыми фонарями, казалась волшебным дворцом. Конечно, на ночь оранжерею запирали, но Тьяна не сомневалась: Мару пустил в ход свои отмычки.

Прозрачная дверь легко поддалась, и она вошла внутрь. Аромат растений тотчас взял в плен: залез в нос, поселился в легких, осел на одежде и коже. Контраст с ночным воздухом оказался слишком велик, и у Тьяны закружилась голова. Пришлось какое-то время постоять у входа. Чуть пообвыкнув, она пошла вперед по узкой дорожке.

Под куполом висел полумрак, однако наружного фонарного света хватало, чтобы различать растения: вот фиолетовые цветы и смоляные ягоды красавки, вот трепетный белый олеандр, а вот густые заросли кричаще-розового рододендрона. Чем поливали и удобряли растения, Тьяна не знала, но росли они бурно.

Мару нигде не было. Озираясь по сторонам, Тьяна дошла до центра оранжереи. Здесь располагался небольшой пруд с темной водой, поверхность которого покрывали крупные кувшинки. Вокруг росли плотоядные: мухоловки и непентесы.

– Тьяна, – донеслось в спину.

Кажется, он впервые назвал ее по имени. А то все «Островски, Островски».

Губ коснулась улыбка, в груди потеплело. Тьяна обернулась и увидела, что Мару стоит за разросшимся кустом дурмана. Достигший размеров средней яблони, он укрывал Медовича густой листвой и крупными бледными колокольцами. Тьяна глубоко вдохнула и немедленно различила любимый аромат среди плотного потока цветочно-травяных запахов. Пошла к дурману. К Мару.

– Что ты…

Медович вынырнул навстречу, и Тьяна пошатнулась: в руке он держал нож с черным лезвием. Как во сне. Как в проклятом, ненавистном, Хитвиком сне! В голове пролетело: «Этого не может быть», потому что этого не могло быть. Тьяна, не моргая, уставилась на руку Мару. Пульс оборвался, разогнался и оборвался вновь. Схватив ртом тяжелый воздух, Тьяна попыталась вытолкнуть из себя хоть фразу, но вышла лишь хриплая невнятица. Влажное сладко-горькое месиво ароматов запечатало горло.

– Послушай, Тьяна, – твердо произнес Мару.

Она знала каждое слово, которое прозвучит дальше.

– Ты должна убить меня. Это единственный выход.

Медович шагнул вперед, Тьяна – назад. Он будто нападал, а она отступала.

– Я ошибся, нет никакого другого решения, только это.

Траурное лезвие не сияло, напротив, словно поглощало весь свет. В глазах у Тьяны темнело, и внутри разворачивалась черная бездна. Мару перехватил нож: теперь вперед смотрело не острие, а рукоять.

– Убей меня, чтобы выжить. Я готов.

Все вокруг померкло, кроме его лица. Оно приближалось, бледное до синевы, с горящими глазами и невыносимо-прекрасное. Приближался и нож, хотя Тьяна больше не видела его.

– Нет. Нет! – Слова наконец протиснулись наружу. – Я нашла другой способ. Надо сделать полезный бесун. Мы сможем!

Медович остановился, задумался на мгновение и сказал то, чего Тьяна не слышала в провидческом сне:

– Времени больше нет. – Свободной рукой он сжал переносицу, но не зажмурился и не отвел взгляда. – Сейчас я все чувствую иначе. Острее, четче. И любовь к тебе, и твой яд. – Мару пристально смотрел на Тьяну. – Если не покончим с «Любомором» прямо сейчас, через несколько минут у тебя начнется приступ.

– Ты не знаешь, – просипела она. – Не можешь знать.

– Я же сказал, – возразил он, – сейчас я все чувствую немного иначе. По-новому.

– Гнев дала тебе что-то? Какой-то яд? – Взгляд Тьяны заметался по лицу Медовича: кожа слишком бледная, глаза как огни. – Ты не в себе!

Ей вспомнился бесун Некоса, дающий бесстрашие, и все встало на свои места. Гнев по просьбе Мару сварила какое-то зелье, чтобы ничто не помешало ему пожертвовать собой. Вот и весь план.

Злость заслонила ужас. Бросившись вперед, Тьяна одной рукой сжала запястье Медовича, а другой