Блич: Целитель - Xiaochun Bai

Один из них дернулся, когда Хиори вдруг содрогнулась всем телом, выгнувшись так резко, что кандалы дрогнули.

Сой Фон подняла ладонь.

Все замерли.

Тишина стала не просто тишиной.

Она стала сигналом перед действием.

Свет трепетал.

Платформа дышала неровно.

Каждый из восьми выглядел так, будто колеблется между рывком и провалом в забытие.

И только маски пустых были одинаково спокойны — неподвижные, белые, плотные, жутко правильные.

Сой Фон шагнула вперёд.

Её слова прозвучали в подвале резко, чисто и почти болезненно громко на фоне давящей тишины:

— Капитан 12-го отряда Урахара Кисуке. Капитан отряда кидо Тессай Цукабиши.

По приказу Совета 46 вы подлежите задержанию за использование запрещённых техник и создание угрозы Сейретей.

Её голос не дрожал.

И не колебался.

Она произносила обвинение так, будто стояла перед пустым залом, а не среди восьми существ, чьи души уже трещали под давлением чужой силы.

Урахара поднял голову.

Он стоял — хоть и в нескольких шагах от платформы — так близко, что казалось, ещё одно дыхание пустого от Шинджи достигнет его.

Капюшон был спущен.

Лицо — бледное, но собрано.

Глаза — усталые, но в них была не паника…

…а горечь.

Тессай находился рядом с ним, по-прежнему молча. Его гигантская фигура казалась ещё массивнее в узком пространстве подвала, а черты лица — резче.

Урахара опустил взгляд всего на мгновение — на печати, на Шинджи, на Хиори, на каждого из тех, ради кого он был готов пойти на преступление.

И только после этого поднял глаза на Сой Фон.

— Ясно, — сказал он тихо. Голос был хриплым. — Вы пришли слишком быстро.

— Вы не оставили выбора, — ответила она.

Он кивнул.

Без сопротивления, без лишних слов, словно заранее знал, что финал будет именно таким.

Но затем его лицо изменилось.

Лёгкое напряжение.

Резкая тень в глазах.

Он шагнул так, словно хотел преградить путь всем сразу — странным образом неугрожающе, но как-то… отчаянно.

— Я пойду с вами, — сказал он. — Но прошу… не трогайте их.

Его голос сорвался.

— Пока я жив… не трогайте их.

В подвале послышался тихий, почти звериный выдох — Шинджи дернулся в кандалах, маска дрогнула.

Тессай шагнул полу корпуса вперёд, будто поддерживая слова Урахары.

Сой Фон смотрела на Урахару долго.

Слишком долго.

И в этот момент в её взгляде впервые появилась слабая, почти невидимая тень сомнения.

Не сострадание.

Не жалость.

Скорее — признание того, что происходит нечто гораздо большее, чем ей позволили знать.

В конце концов она медленно кивнула.

— Приказ задержать, — сказала она. — Не казнить.

Шинигами второго отряда слегка понизили оружие.

Не полностью — но достаточно, чтобы напряжение в подвале стало менее режущим.

Тессая заковали первым.

Огромные наручники, созданные специально для практиков высокого кидо, щёлкнули вокруг его запястий. Он не сопротивлялся.

Даже не вздохнул.

Урахару — вторым.

Его руки оказались в стальных, гладких — почти зеркальных — ограничителях.

Они мерцали тусклым светом, перекликаясь с дрожащими линиями печатей на платформе.

Но Урахара не смотрел на свои наручники.

Он смотрел только на восьмерых.

Будто пытался запомнить каждое движение, каждое неровное дыхание.

Будто пытался удержать их здесь — своей памятью, когда уже не мог удержать силой.

Когда их повели к выходу, в подвале осталось всё то же давящее молчание.

Только теперь воздух будто стал тяжелее.

Сой Фон задержалась на последней ступеньке.

Она ещё раз посмотрела на восемь тел.

Шаг.

Вздох.

Едва заметное движение пальцев.

И она вышла.

_____________***______________

Тюрьма встретила их холодом.

Тонким, но пронизывающим, словно под землёй гулял ветер, который поднимал едва слышные завихрения пыли в тусклом свете факелов.

Камеры были тесными, с металлическими дверями, которые отражали дрожащие языки огня.

Пол — шершавый, каменный, с небольшими каплями влаги, что собирались в трещинах и образовывали тонкие нити блеска.

Урахару посадили в самую дальнюю пещеру — словно старались спрятать его запись отдельно от всех остальных преступлений.

Он сел на холодный каменный пол.

Спина — к стене.

Голова — немного опущена.

Тессай — рядом, через перегородку.

Молчал, как всегда.

Хотя теперь даже его молчание звучало тяжело — будто гул грома, спрятанный глубоко под землёй.

Тьма тюрьмы была густой.

Она казалась плотнее воздуха.

Но сквозь неё, из дальнего коридора, в другой камере с восьмерыми заражёнными, всё ещё шёл звук.

Дышащие маски.

Хрип.

Вскрики, похожие на звериные.

Оцепенение.

Борьба.

Стук кандалов.

Шорох реяцу.

Эхо их боли проникало даже сюда.

Урахара поднял голову.

Его лицо освещал только один факел.

Свет дрожал, делал его глаза глубже, резче… усталыми, но совсем не сломленными.

Он выдохнул тихо, почти беззвучно.

И произнёс:

— Это ещё не конец…

Эти слова не были вызовом.

Не надеждой.

И не оправданием.

Скорее — констатацией факта.

Обещанием самому себе.

Первой нитью будущей дороги, которая однажды выведет восьмерых из кошмара.

И подвал, и тюрьма, и вся эта липкая тишина на мгновение словно напряглись, будто прислушались.

Затем тьма снова сомкнулась.

Но смысл сказанного остался висеть в ней — как тихий занос клинка перед ударом, которого ещё никто не видит.

Глава 37. Спасательная операция

Ночь над Сейрейтей была настолько тихой, что казалось — город стал плоским, словно его придавили огромной ладонью.

Ни дыхания ветра.

Ни далёких криков тренирующихся патрулей.

Даже фонари в коридорах отрядов светили не мерцая — ровно, осторожно, будто тоже боялись потревожить тишину.

Масато шёл по узкому деревянному мостику, ведущему к общежитиям 4-го отряда, придерживая одной рукой корзину с травами, а другой — прикрывая плечо от прохладного сквозняка.

Корзина слегка покачивалась — внутри шуршали свёртки бинтов, кажется, один мешочек с сушёной мёйной корой порвался и оставлял за ним еле заметную тропинку порошка на досках.

Он шёл медленно. Не спеша.

Потому что смена была тяжёлой.

Потому что ноги гудели.

Потому что было невероятно приятно хоть несколько минут идти в одиночестве, не слыша ни стона, ни просьбы, ни криков.

Крыши вокруг выглядели нарисованными — линии прямые, аккуратные, будто их обвели тушью.

В окнах некоторых зданий горели маленькие прямоугольники света — где-то ждали докладов, где-то просматривали отчёты, где-то кто-то просто не мог уснуть.

Масато