Стена копий - Брэдли Бэлью

Асиримы тем временем отступили. Чеда решила, что они послушались мысленного приказа Хусамеддина… но через мгновение поняла, что это не так.

Маура, стоявшая возле адишары, тяжело опустилась на землю, прижала ладонь к песку, и рокот прошел по пустыне. Пески сдвинулись, покатились камни. Чеда чувствовала, как вибрация проходит сквозь ее кости, сквозь зубы.

Лошади, пустившиеся было в галоп, сбились с шага, заржали, закатывая глаза, запрядали ушами, словно отгоняя комаров. Опустив глаза, Чеда увидела, что ноги их глубоко увязли в песке. Кони били копытами, пытаясь не утонуть, но чем отчаяннее боролись, тем быстрее их заглатывало.

Боги, Маура вызвала мягкий песок! Чеда все еще чувствовала ее голод, гнев и замешательство. Жажду изгрызть кости преступницы и сопротивление Королю Мечей. Два желания боролись в ней, и у Чеды появилась надежда.

Она собрала всю свою решимость и отчаянно вклинилась между Маурой и Хусамеддином, как тогда, в Ишмантепе, между Керимом и Камеил, но в этот раз она никого не собиралась щадить, разила своей волей, как кинжалом, и Маура, уже сражавшаяся с собой, не выдержала.

Она грузно упала на песок, словно мешок камней, и гудение прекратилось. Но вот лошади… Дыхание пустыни, их ноги ушли так глубоко, что они не могли двигаться.

Дети Мауры взвыли, собрались вокруг матриарха, боясь, что она мертва. Мелис свистнула несколько раз: «Восток. Корабль. Опасность?»

Чеда тоже заметила, как по низким дюнам приближается быстрый ялик – тот самый, на котором они ходили с Дардзадой. Он поднялся, помахал, подзывая ее.

– Сюда! – взревел он, вылетев на дюну и разворачивая кораблик. – Сюда! Живо!

– Бежим! – крикнула Чеда Заидэ и Мелис. Она выскользнула из седла, помогла Сумейе спуститься.

Заидэ помедлила, но лишь мгновение. Бросив последний взгляд на Хусамеддина и Дев, гонящихся за ними, она побежала к ялику. Мелис помчалась помогать Сумейе, все еще прижимавшей край тюрбана к шее.

Чеда хотела сорваться прочь, но Сумейя удержала ее, указала на седельную сумку.

– Там шамшир, – сказала она и вместе с Мелис побежала к ялику.

Лишь тогда Чеда разглядела притороченный к седлу Белого Кинжала шамшир, скрытый седельной сумкой и скаткой. Перерезав клинком Сумейи веревки, она схватила обе сабли и последовала за остальными. Ей не надо было даже смотреть на клинок, чтобы знать: это Дочь Реки. Сумейя принесла ей Дочь Реки. Она готова была поверить Чеде, и, наверное, даже хотела поверить…

Ноги увязали в песке, как в грязи, но она все же смогла добраться до обычной поверхности. Позади грохотали копыта, все ближе, но Хусамеддин, заметив полосу мягкого песка, поехал в обход, дав им несколько драгоценных мгновений, чтобы добраться до ялика.

Дардзада как раз остановился и, склонившись к палубе, лихорадочно бил что-то так, что искры летели, освещая его широкое лицо и длинную бороду. Увидев приближающихся Заидэ, Сумейю и Мелис, он поднял маленький лук. На тетиве лежала стрела, наконечник ее был обернут тканью, горевшей зловещим зеленым пламенем. Чеда понятия не имела, зачем она ему, но очень надеялась, что это поможет.

Стоило Заидэ почти закинуть Сумейю на борт, Дардзада наступил на что-то, привязанное к центральной скамье. Раздался громкий удар, и круглый горшок взлетел в ночное небо, а за ним потянулось облако черной пыли. «Порох», – поняла Чеда, когда ветер донес пыль до нее. Горшок разбился прямо на пути всадников. Пока Дардзада целился, Заидэ села на последнюю скамью и схватилась за руль, Мелис и Чеда изо всех сил налегли на транец.

Пылающая стрела Дардзады просвистела по темному небу как изумрудная звезда. Стоило ей подлететь к горшку, как зеленовато-желтое пламя вспыхнуло, словно сам Тааш спустился, неся осколок солнца. Огонь помчался вместе с ветром, уносящим порох, трещал на дюнах, словно смех гиен вдалеке. Мгновение – и раздался взрыв.

Лошади испуганно заржали, запрокинув головы, Черногрив вскинулся высоко на дыбы. Хусамеддин смог удержаться в седле, но конь его больше не слушался – бросился прочь от пламени.

Огонь тем временем побежал назад, словно гончая, учуявшая беглецов, вздыбился, заскользил по пороховой дорожке к горшку, так быстро, что Чеда едва успела отвернуться, когда он набросился на нее.

Рукава, на которые упал порох, вспыхнули, обожгли запястья. Она запрыгнула в ялик, и Дардзада тут же накинулся на нее, быстро сбивая мясистыми ручищами пламя.

Наконец оно потухло, ялик набрал скорость, уходя в пустыню, и Чеда обернулась. Несколько лошадей и Дев загорелись, те, кто этого избежал, метались. Кони ржали в испуге, даже Черногрив, гарцевали, и когда Хусамеддин смог кое-как их успокоить, ялик уже был слишком далеко.

Силуэт Хусамеддина чернел на дюне, на фоне пламени. Несколько Дев подъехали к своему Королю, одна из них выделялась ростом – наверное, Камеил. Чем дальше уходил ялик, тем меньше становились их силуэты, и до Чеды начало постепенно доходить, что она сделала. Первый страж и еще одна Дева по своей воле сбежали от Короля Шарахая со шпионкой, скарабеем и предательницей.

Огонь погас вдалеке, Короля Мечей и его Дев поглотила ночь.

Глава 48

Рамад в крытой арбе пробирался с Амариллис по храмовому кварталу, а вокруг бушевала самая страшная песчаная буря, что видел город. Направлялись они к храму Тааша, на территории которого должны были освящать молельню бога пастбищ Ононду. Верховный жрец ждал на церемонию Кирала, шарахайских аристократов и большое посольство Кундуна.

Ветер раскачивал экипаж, скрип рессор сливался в единую мелодию с грохотом колес по камням и перестуком копыт. Они выехали на узкую мощеную улицу. Амариллис наклонилась, выглянула в окошечко – все запружено было экипажами, впереди люди уже начинали просто выскакивать из них и бежать к храму, спасаясь от ветра.

– Алу всемогущий, – пробормотал Рамад, – да мы бы на мертвой козе быстрее доползли.

Когда они в очередной раз проехали пару шагов и остановились, он не выдержал: постучал в крышу, крикнул:

– Выпускай нас!

Они с Амариллис бросили возницу разбираться самостоятельно и двинулись по улице, закрывая лица рукавами от кусачего ветра. Таурият нависал над храмами, но песок летел так густо, что дворцов не было видно, холм казался просто безликой горой.

Рамад на ходу прижал руку к животу, зевнул, пытаясь успокоить тошноту. Он всю дорогу был сосредоточен не на храмах, не на Шарахае – его разум направлен был в пустыню. С тех пор как Мерьям прошлой ночью изменила знаки на