Личный менеджер Кощея 2 - Мария Доброхотова

— Не будь к себе тому слишком строгим, — проговорила я.

— Он умер в первой же битве, — ответил он, не скрывая язвительности. — По справедливости, не выжил никто. В дружине был предатель, и почти всех перерезали во сне. А те, кто успел схватиться за меч, долго не продержались.

— Кощей… Это так ужасно, — выдохнула я, заглядывая ему в лицо. Трудно было представить, каково это — проснуться посреди ночи от того, что твои друзья умирают, от животного ужаса и потребности бежать. Лицо Кощея оставалось невозмутимым, но мне показалось, что в глубине глаз таится старая боль.

— Обычная история для тех времён. Тот мальчишка был погребён под телами товарищей, и когда навьи твари пришли за ними, они не стали разбираться, кто мёртв, а кто… не до конца.

— Разве так бывает?

— Побудь в шкуре тёмного царя, и ты увидишь, что навьи так же безответственны и ленивы, как и люди, — усмехнулся Кощей. — Навки хватали воинов и таскали за границу мира живых. Схватили его дядьку. Борода у него свисала и качала вперёд-назад, а из распоротого живота капала кровь. И юнца самого схватили. На нём остались шрамы от когтей воронов, в которых обратились навки. Притащили за границу и бросили там, на пепельном поле. Все отправились в своё посмертие, а этот глупец не захотел. Он решил бороться за жизнь.

Сон окончательно пропал, растворившись под натиском страшных картин, что рисовало воображение. Я представляла совсем юного Кощея, красивого, восхищенного воинами и грядущей славой, полного надежд и гордыни. И его же, смертельно раненого, оставленного в пепле нави. Представляла, как он поднимался, снова и снова падая на безжизненную землю, а потом упрямо брёл, зажимая раны рукой. Как над ним стояло безжизненное небо цвета старой стали, и его мёртвую безмятежность не нарушало ни дуновение ветра, ни росчерк крыла птицы. А может, то было не моё воображение, а истинные воспоминания, которыми Кощей поделился со мной — я не знала.

— Навь не лучшее место для прогулок. Она… безжизненная в самом полном, самом худшем смысле этого слова. Там нет места надежде, или радости, или дыханию. Разве что упрямству, а этого молодцу было не занимать. Упрямство помогло ему продержаться очень долго, но сердце всё равно не выдержало, — до этого Кощей старался не касаться меня руками, будто я была чужой или нечистой, но в этот момент он безотчетно сжал мою талию, привлёк ближе. — Он видел то, что ни один человек не должен видеть. Как страдают души. Как познают бесконечное одиночество. Как невиданные твари терзают их. Он брёл по пепельному морю мимо крестов матч, и над его головой вставало чёрное солнце и плакало кровавыми слезами. И многое, многое другое, о чём я никогда не расскажу.

— Но ты можешь…

Я хотела сказать, что он может рассказать всё мне, разделить свою боль и свой ужас, и ночь сохранит его тайны. Но они были слишком мрачными, слишком тяжкими, и я не могла представить, о чём прошу. Кощей качнул головой, и я разом умолкла.

— Всему своё место. Навьим ужасам место в нави, и нечего их кликать. Просто однажды тот молодец не выдержал. Он упал, и чёрный змеи уже устремились к нему, чтобы разорвать и поглотить его упрямую душу. И тогда появился я. Наверное, тот, кем я был раньше, всё-таки умер, а я его посмертие, но я не уверен в этом. Боюсь, я не готов пока к ответам. Мне хватило сил выкопать из пепла меч и достать его из земли, но яд её навсегда сжёг мои пальцы.

Ледяные мурашки скользнули по позвоночнику. Я взяла свободную руку Кощея в свою и впервые позволила себе рассмотреть её. Бледная кожа постепенно темнела к концам, становясь угольно-черной, а ногти заменяли загнутые когти, и они тоже были наследием нави. Я нежно касалась его шрамов подушечками пальцев, борясь с желанием поднести руку к губам, запоздало утешить, унять боль.

— Эй, всё в порядке, — сказал Кощей мягко. — Я смог отбиться от тех змеев, и это того стоило. С того момента я прекратил падение и начал своё восхождение. Я убивал тварей, чтобы питаться, и их яд травил моё тело, но больше не убивал. Я научился жить под чёрным солнцем, и кожа моя стала белой.

Белой, как фарфор китайской куклы, и сквозь неё просвечивали голубые вены. Это было невыносимо красиво, и можно было бы любоваться этим фарфором вечно, если не задумываться о том, историю о какой боли он рассказывал.

Кощей легко тронул мой подбородок, заставляя посмотреть на него. В шаге от нас клубилась полутьма, полная старых воспоминаний, а моё молодое горячее тело предательски откликнулось жаром на этот лёгкий жест. Жизнь была сильнее.

— Я вижу в твоих глазах жалость, — Кощей покачал головой. — Я казнил за меньшее унижение.

— Это сочувствие. Люди умеют сочувствовать, помнишь? — я коснулась его щеки. Она была гладкой и неожиданно мягкой. — Твоя кожа… тёплая?

Кощей замер, и на секунду в комнате слышался только треск поленьев в камине да ворчание огнезмейки, а затем он скользнул когтями по моему запястью, заставляя убрать руку.

— Это от камина.

Я послушалась, вновь принимая правила игры.

— А глаза?

— Это случилось незадолго до того, как я встретил старуху, — продолжил Кощей. — Если понятия «долго» или «коротко» вообще можно применить к нави. Я видел, как прибывает слишком много душ то ли с побоища, то ли из-за иной трагедии. Наблюдал из-за дюны, как они разбредаются по пепельному морю. И тогда она меня увидела.

— Кто? — выдохнула я.

— Смерть.

Как просто. И в то же время невыносимо больно.

— И… какая она?

Моя смерть выглядела как раздражающе позитивная девчонка с веснушками. А какая твоя смерть, Кощей?

— То не был царь подземного мира, не была она ни Танатосом, ни Осирисом, ни Эрешкигалью. Передо мной предстала смерть в истинном своём обличье.

Предвидя ужас, я подтянула ноги, сама вся сжалась. Пальцы сжали отворот домашнего платья Кощея, я подтянулась ему навстречу.

— Какая она? — прошептала я.

Кощей посмотрел на меня с жалостью.

— Зачем тебе это? Перед тобой долгая жизнь, и ты всё узнаешь в своё время.

— Пожалуйста, — почти простонала я.

Он стал серьезен. Убедился ещё раз, что моё желание не просто каприз, вздохнул.

— Это ничто. Истинное, бесконечное ничто. Такое, что и слов не придумали, чтобы его описать. Одновременно тяжелая и