Личный менеджер Кощея 2 - Мария Доброхотова

— Что она выжгла тебе глаза, — непослушным языком закончила я.

Кощей улыбнулся.

— Что это, неужели тебе опять меня жаль? Брось. Смерть причинила невыразимую боль, зато подарила возможность видеть всех навьих тварей и управлять ими. Я думаю даже, что она меня выбрала. И одно-единственное бесконечное мучение — не такая уж большая цена за честь быть избранником Смерти.

Я выдохнула, откинулась на подлокотник, пытаясь осознать услышанное. Пальцы Кощея снова сжались на моей талии, но я не могла ответить на его жест.

— Получается, ты испытал мучение и теперь мучаешь других?

— Нет, — он вздохнул, устало потёр глаза. — Разве я похож на того, кто отрывает мухам крылья ради смеха? Навь выжгла во мне чувства. Я не могу любить, но и от чужой боли я не испытываю никакой радости. Я вообще не испытываю радости. Всё, что я делаю, — следую правилам.

— То есть тебе вовсе не нравится меня морозить.

— О боги, нет! За кого ты меня принимаешь?

— За ужасного и безжалостного Кощея, — я нервно хихикнула. — Но когда ты делаешь такое удивленное лицо, ты больше похож на левретку.

— Я не знаю, что это, но полагаю, что мне следует разозлиться.

— Нет, просто… Я пытаюсь примирить у себя в голове великого ледяного мага и усталого мужчину, которого вижу перед собой. Получается плохо, и поэтому я говорю глупости.

— Позволь тебе помочь. Перед тобой Кощей Бессмертный, — он наклонился ниже, почти коснулся лбом моих волос, — хранитель нави и самый опасный злодей из всех. Который морозит царевен на завтрак, обед и полдник.

Я представила, как обвиваю руками его шею, почти почувствовала под пальцами прохладу его кожи. Я бы сказала какую нибудь милую глупость и склонила голову на бок, подставляя обнажённую шею его хищному взгляду. И тут же одёрнула себя: «Василиса, что за вздор! Ещё час назад ты спасалась от его холода, рискуя погибнуть от переохлаждения, а теперь мечтаешь плавиться в его руках?»

— Ну да, а ещё зажимает их по углам.

— Прости, что?

Я прикусила язык. Опять обронила, не подумав, а Кощей уже смотрит строго и с подозрением. Но уж лучше так, чем когда его губы почти касаются моей кожи.

— Я говорила, что буду звонить тебе по «Эх, Яблочку» от Горыныча. Ты яблоко на тарелочку бросил и забыл про него. Нет, я понимаю, ты был очень занят.

— И чем же?

— Златославой.

Кощей выдохнул с облегчением.

— Вот ты о чём. Девица возомнила о себе невесть что, и мне пришлось преподать ей урок. Хотя то, что ты смогла подсматривать за мной, беспокоит. Ты часто так делаешь?

Я задохнулась от возмущения.

— Кто? Я? Нет! И как тебе вообще удается перевернуть всё так, что виноватой остаюсь я?

— А ты считаешь, что виновен я? — уточнил Кощей.

— Не то, чтобы виновен. Но в общем, да.

— И в чём же, позволь уточнить?

— Да в том, что целовал её! — воскликнула я. — Ох, перестань строить из себя дурака.

Я попыталась встать, но Кощей не позволил: одна рука так и лежала на талии, другая подхватила меня под колени.

— Но какова моя вина? — повторил он мягче.

— Ты нарушил свои правила! — выдохнула я. — Всегда твердишь, что хранишь царевен для их царевичей, а сам…

— А сам что, Василиса? — его голос прозвучал устало, почти обречённо. — Сам убедился в том, что и так знал тысячу лет? Я не собирался красть её невинность. Это была отчаянная попытка. Последняя в долгой череде.

— Попытка? — прошептала я, и сердце замерло.

— Да. Поиск того, кто может быть мне близок. Я искал его среди девиц, друзей, героев, злодеев… Результат всегда один. Я — конец. Лед, который не оставляет после себя жизни. А та царевна… — он отвернулся, глядя в огонь. — В ней был такой яркий, глупый, живой свет. И мне на мгновение захотелось… проверить, не обманываюсь ли я сам. Не ошибся ли в главном постулате своего бытия.

— И? — голос сорвался.

— Не ошибся, — он повернулся ко мне, и в его глазах не было ни злорадства, ни сожаления. Лишь безнадежность подтверждённой истины. — Свет погас. Как и должно было случиться.

Горький смешок вырвался из груди.

— Решил проверить — с ней?

— Её мне не жаль. А вот потерять менеджера, который разворошил всё моё царство и не привёл его в порядок, — его тронула лёгкая улыбка, — было бы расточительно.

— Эй, я не напрашиваюсь на поцелуй! — возмутилась я, стукнув его по груди. — Мне твои эксперименты вообще не интересны. Вот ещё, — и отвернулась, сложив руки на груди, что выглядело смешно, потому что я продолжала лежать в его руках.

Его улыбка стала только шире, но в глазах появился опасный блеск.

— А выглядит всё именно так.

Я посмотрела на него, чувствуя, как немеет затылок от волнительного предвкушения. Если бы я стояла, земля бы наверняка предательски покачнулась, но я была спасена от такого недоразумения.

— А всё-таки… — голос сорвался на шёпот. — Если бы я попробовала? Только как вызов! — тут же выпалила я, чувствуя, как бешено стучит сердце. — Ненавижу, когда мне заявляют, что у меня что-то не получится.

Кощей поймал мою руку и несколько секунд рассматривал ладонь, поглаживая когтем запястье.

— Я бы отказался, — сказал он наконец. — Не хотел бы ставить твою ледяную статую внизу.

— Ха, кажется, ты опять меня недооцениваешь, — заявила я, устраиваясь удобнее, повернувшись к нему лицом.

— Я слишком хорошо изучил людей, чтобы быть уверенным. Никто не выдержит смертельный холод.

Мои пальцы скользнули по отвороту его камзола.

— А ещё никто не способен перекрасивать устои твоего царства, — проговорила я не своим, низким от волнения голосом. — И вот я здесь.

Василиса, что ты делаешь⁈

Прижалась к его животу и смотрела снизу вверх, пытаясь и боясь отыскать в его глазах ответ. А они потемнели, как небо перед штормом, и белые брови сошлись у переносицы — не строго, сосредоточенно.

— С моим появлением многое поменялось, верно? — выдохнула я,

— Мороки тебя побери, да, — ответил Кощей, и это вовсе не было комплиментом. Руки его дрогнули, сжались на моей талии и бедре. — Ты рушишь всё вокруг меня.

— Как насчёт твоего льда? — голова кружилась, и губы онемели, и я едва ли понимала, что говорю.

— Его ничто не может разрушить, — его голос был едва слышен, будто он пытался убедить самого себя.

Ещё ближе. Холод его дыхания на моём лице, запах мороза и старого пергамента, и чего-то ещё, волнующего, запретного.

— Тогда ты остановишься, верно?

— Я не знаю…

А потом всё рухнуло. Я