Личный менеджер Кощея 2 - Мария Доброхотова

такой принцессой. Сказка жила вокруг меня, я наблюдала, как творится миф, как он, словно девичий виноград, опутывает меня, цепляется за кожу, проникает корнями в самую душу, и вот я сама уже принадлежу ему, становлюсь его частью. Так почему бы мне не быть принцессой, которая со стучащим от волнения сердцем проникает в запретную башню? Туда, где три древние мойры плетут нити жизни всех людей.

Когда я выбралась на верхнюю площадку, я не чувствовала ног. Не припоминала в тереме Кощея таких высоких башен, по ощущениям в ней было этажей двадцать — не меньше, но стоило привыкнуть к тому, как капризничает пространство в Тёмном лесу. Площадка оказалась крохотная, с деревянным полом, скрипучим, провалившимся от времени. Одну-единственную арочную дверь охранял низкий неладный голем. Глаза его были закрыты, он спал.

— Здравствуйте, — выдохнула я. Лоб мой покрывали крупные капли пота, дыхание сбилось, а бок кололо. Голем был глух к моим страданиям. — У меня вот тут пропуск к мойрам.

Ноль реакции.

— Ну, знаете, всем хочется узнать, как там его нить жизни. Не занесла ли Атропос над ней свои ножницы. Хотя, судя по закупочным ведомостям, с ножницами у неё проблема, — я хихикнула и по-дружески шлёпнула голема по руке. Он остался недвижим. — Гм! Собственно, вот пропуск. Подписан старшим бухгалтером Бенедикториусом Рогусом. Вот тут, внизу, по-гречески, — я сунула бересту под нос спящему истукану. — Он у нас по обмену из Византии.

Я подождала. Голема мой пропуск совершенно не вдохновил. Я подождала, посмотрела направо, налево, поизучала потемневшую каменную кладку стен, а потом аккуратно подоткнула пропуск в сгиб локтя статуи.

— В общем, пропуск предъявила, подшейте его к документации. Не потеряйте! — строго велела я, и так и не дождавшись реакции, осторожно потянула за ручку двери. Голем не шелохнулся. Я начала догадываться, что их магия активируется, когда за дверь пытается проникнуть настоящий преступник. А может, они никогда и не работали по-настоящему, а стояли только для устрашения.

Я скользнула за дверь и замерла на пороге. Передо мной открылся огромный круглый зал, тонущий в полутьме. Он плавал в синей дымке, подсвеченный таинственными лучами, источники которых находились где-то в ином пространстве. Пол был выложен гигантской, непостижимой в своих размерах мозаикой, и от двери можно было разглядеть компасную розу, острыми стрелками разрезающую зал на равные доли, и некоторые созвездия, выложенные кусочками мрамора. На другом конце зала через большое стрельчатое окно падал косой столб лунного света, и в нём угадывалось движение фигур. Нервным жестом я отерла о подол вмиг вспотевшие ладони и сделала шаг навстречу судьбе. В буквальном смысле.

У меня было право знать. Что с моей нитью? Она непрерывна со дня моего рождения, или та авария отобрала её у меня, подсунув взамен чужую? Жизнь — последнее и самое дорогое, что у нас есть, и мне требовались ответы. Чью судьбу я проживаю? Кто я на самом деле? И даже больше: я, Василиса Царёва, вообще существую?

Каждый шаг разносился по залу, будто я позаимствовала сапоги Кощея, а не была в своих мягких туфлях, и от этого стука становилось не по себе. Будто с каждым ударом каблука я возвещала: «Вот я здесь! Я пришла нарушать ваш покой! И вторгаться в планы бытия.» Приходилось напоминать себе, что я с инспекцией и с именем Кощея, а не просто человек с улицы, но помогало плохо.

Я как раз достигла середины зала, когда услышала со стороны окна:

— Вы всё время говорите мне, что делать!

Голос был звонким, громким и свежим, так могла бы говорить девочка-подросток. Ей отвечал густой и красивый женский голос:

— Нельзя вплетать кислотную пряжу, сестрица!

Я замерла, как будто замечание сделали мне. Меня одолевали робость и в то же время жгучее любопытство.

— Почему нельзя? Кислотный модный в этом тысячелетии, а ты ничего не понимаешь!

— О великий Зевс, это жизнь рыбака! — женщина громко хлопнула себя по лбу, и я увидела, как рукав её одеяния взметнулся в свете невидимой луны. — Рыбака в средневековом Китае.

— Тогда добавлю ему ещё ультрамаринового!

— А никто не видел мои ножницы? — проскрипела третья персона, сгибаясь над прялкой.

Я теперь отлично видела трёх женщин у высокого окна, в которое лился серебристый свет. Одна из них сидела на полу, поджав ноги, она была высокая и тонкая. Вторая, статная взрослая женщина, стояла у окна, и одеяние её живописными складками спадало к ногам. Третьей оказалась согбенная старуха, скрюченная настолько, что на её спину можно было бы поставить поднос с чашками. Она вертелась на месте в поисках ножниц.

Я откашлялась, привлекая внимание, и двое младших вскинули головы, а третья мойра стащила с плешивой рябой головы капюшон.

— Кто к нам пожаловал? Глаза мои старческие не видят уже. Это ли дочь очередная эллинов?

— Нет, сестрица. Она из варваров, — отвечала женщина. Держалась она прямо и наблюдала за мной с той степенью высокомерия, которая свойственна королевским особам и богам. Я вмиг почувствовала себя неуютно, и показалось, что по залу пролетел сквозняк. И только самая младшая потеряла ко мне интерес и вернулась к плетению.

— Добрый день, дамы, — произнесла я громко.

«Дамы, дамы…» — повторило далёкое эхо, прячась в тумане.

— Меня зовут Василиса, я старший менеджер Кощея…

— Мы знаем, — перебила меня женщина.

— Мы всё-всё знаем, — вторила ей старуха.

Соблюдать правила беседы они явно не собирались, только смотрели на меня требовательно, словно я была блохой, что тревожила их покой.

— Собственно, поэтому я к вам и пришла, — продолжила я, решив не отступать. Следующего случая пообщаться с пряхами судеб мне могло и не представиться. — Я хочу знать…

— Твоя ли это нить?

— Цела ли она?

— Когда она порвётся?

— И есть ли в ней Кощей! — радостно добавила девушка-подросток, оторвавшись от своего плетения. — Это так романтично.

Меня бросило в жар от их всеведия, от ощущения, что я стою перед ними буквально с обнаженной душой, но больше всего от предположения, что я хочу, чтобы Кощей был вплетён в мою жизнь серебряной ледяной нитью. Паника заставила меня отступить, и не только в прямом смысле.

— Нет! Я хотела узнать о жизни царевны Златославы. Она… пострадала от Кощея.

— Такой шанс, — усмехнулась женщина.

— И упустила, — закончила старуха, перебирая длинными крючковатыми пальцами в воздухе. — Глупое человеческое дитя. Нет, совсем не эллинское. Те солнечные, огненные.

— Наглые.

Горло сжалось, и как бы мне ни хотелось ответить, ни слова вытолкнуть из себя не могла. А старуха тем временем выцепила откуда-то из воздуха тонкую струну толщиной с волос, и