Западная суть, Восточное начало - Алина Устинова

данности. В Северной Америке это бы назвали «старыми деньгами» – её манеру держаться рядом с предметами роскоши, статность, утончённый стиль и абсолютное равнодушие к вычурности.

Никакой прессы, они же договорились. Его визит настолько тихий, что он мог бы сойти за её нового сотрудника. Но что значит сокрытое в мире информационных технологий? Отследить самолёт через открытые источники не составит труда, а интересующиеся всегда найдутся. Все уже знают, что он здесь. Никто не знает, зачем. Конспирологические теории будут множиться.

– Давайте сразу перейдём к делу. Чего он хочет? – она сказала это, как только за ними закрылась дверь.

Показывать свои эмоции – не его конёк, но он был ошарашен. Он ей привёз заключённого на своём самолёте, священном канадском Борте номер один, а она даже спасибо не сказала. Да, это прикрытие. Да, он заберёт отсюда такого же заключённого. Но дерзость!

– Кто? – Пол пытался удивиться, но вместо этого улыбнулся. И надеялся, что она не подумала, что он над ней смеётся.

– Оливер Уотерс.

Она, впрочем, ни о чём вообще не подумала. Ни о насмешке, ни о его глупой попытке сделать вид, что он не понимает, о чём речь. Ей столько раз уже врали из убеждения, что она наивна и не видит очевидного. Она просто привыкла не обращать на это внимание.

– То есть я, по вашему мнению, почтальон.

– А это не ваша обычная функция?

Пол мог и оскорбиться – если бы было на что. Если бы в её интонации была желчь или намёк на пренебрежение. Но там этого не было. Наоборот – похоже лишь на любознательность. Станислава спрашивала из чистого интереса, из собственного понимания действительности, не желая нанести урон, пусть и незначительный, его эго.

Он поджал губы и опустил свой взгляд. Хотел ответить остроумно, как-то пошутить, отмахнуться, но ничего не смог придумать. Её невраждебность сразила его, хотя она и пыталась вести себя вызывающе, поскольку была в этом плоха. Впервые за долгое время он в действительности задумался о своём положении в пищевой цепочке.

– Зачем вы приехали? – Станислава не отступала.

– А зачем вы меня приняли?

– Я не буду играть в ваши игры.

– Так я в ваших глазах кто: почтальон или гроссмейстер?

Она еле сдерживала себя от того, чтобы рассказать ему о его истинном положении в её глазах. Он – никто. Нет навешанных ярлыков, которые она ему бы придумала, нет удивительных умозаключений, которые нарисовали бы его психологический портрет – нет вообще никаких дополнительных характеристик. Смешно: Пол Блэквелл решил, что его остроумно-колких замечаний хватит для места в её голове.

– Вы – премьер-министр Канады, – Станислава Филин смотрела на него, сквозь него, подсознательно или даже сознательно отказывая ему во власти. Здесь, над этим помещением, над этим разговором и над ней.

Не говоря ни слова больше, она жестом пригласила его сесть за небольшой стол. Отсутствие этого предмета интерьера в прошлые их разговоры ей совсем не понравилось. Пол ещё раз обвёл взглядом помещение, в который раз отметив для себя неестественность Станиславы в этих декорациях. Она же, положив руки на стол, терпеливо ждала завершения его визуальной экскурсии.

– Это не ваш рабочий кабинет, да?

Станислава не понимала смысл его дружелюбия, смысл его любознательности, мнимой или искренней. В ответ она лишь отрицательно покачала головой.

– Очень заметно. В этом помещении вы как бы есть, но вас как бы нет.

Пол Блэквелл сам не до конца осознавал, что и зачем несёт, но уже не мог остановить поток своего сознания. Его продуманность, его сдержанность давали трещину. Он не то что пять шагов наперёд не видел, даже следующий предугадать не мог. Подступиться превращалось в оступиться. И он просто приехал, чтобы узнать размер её шага и понять, кто в итоге кого догоняет.

– Вы сами-то этого хотите? Вернуться? – его попытки разговорить её постоянно упирались не в стену, а в некое скрыто-открытое препятствие. Как приехать в страну с другой розеткой и упорно пытаться вставить туда свою вилку, которая даже визуально не подходит. Больше глупость, нежели смелость и целенаправленность.

– Куда? – Станислава играла в растерянность, непонимание. Даже наивность. Он не купился.

Конечно, она знала, о чём он. Вернуться в «цивилизованный мир». Или в Западный мир. Или в мир, основанный на правилах. Или любой другой мир, который Пол Блэквелл считал правильным и хорошим. Но как можно вернуться туда, где ты никогда не был полноправным членом? Чему ты, по сути, никогда не принадлежал? Да и сколько уже утекло воды, а сколько ещё утечёт. Зачем он вообще говорит о неосуществимых идеях, если сам, конечно, не считает, что непринадлежность к правильному равно изоляция.

– Я вас понял, – ему стала очевидна ошибочность своего вопроса. И недостаток собственных знаний. Абсолютная некомпетентность. А Стивен ван Клифф его предупреждал.

– Я хочу прежде всего снизить накал напряжения, господин Блэквелл. Эскалация… – она покачала головой. – …знаете, миру не поможет. Очень просто жить в идеологии вечного противостояния с политической точки зрения. Все ошибки легко прощаются из-за этого, всё выстраивается вокруг этого. Сильные эмоции заглушают рациональность. Потому что всё ясно: вот враг, а вот друг. Ненависть и любовь. Это, конечно, соблазнительно. Но далеко на этом не уедешь, долго на этом не проживёшь, – Станислава на секунду задумалась о собственных словах, и Пол даже заметил некую грусть в её глазах.

– Многие бы предпочли простую жизнь. Чёрно-белую.

– Простая она в одностороннем порядке, когда ты живёшь в пузыре. Противостояние – это всегда сложный механизм с точки зрения взаимоотношений. Для вас моё чёрное – это белое, а моё белое – это чёрное. И наоборот. Получается, вне зависимости от наших попыток строить нормальный диалог без оглядки на собственное происхождение, мы всегда будем считать, что лжём друг другу. Хотя у нас просто разное мировосприятие. Но чтобы это понять, нужно проделать очень кропотливую работу над собой и научиться слушать. Проще не слушать. Проще – закидать помидорами, заклеймить, определить лагерь, назвать врагом. Это же интереснее. Людям сложно свыкнуться с мыслью, что они включают репрессивный аппарат, пытаясь подвести всех под единый стандарт, который невозможен без полного уничтожения сторон с противоположным мнением.

Она отвернулась. То ли вновь задумалась, то ли не хотела на него смотреть. А вот Пол очень хотел на неё смотреть. Вглядываться в каждый сантиметр её тела. Вдруг совершенно случайно он найдёт брешь в её самозащите.

– Думаете, я не смогу вас услышать и понять? Думаете, я хочу вас уничтожить?

– Вы уже меня не понимаете. А уничтожение… – она повернулась к нему обратно и покачала головой. – Это не вопрос желания.

– Но я… – он резко сам себя оборвал. Она ставила его в тупик. В смысловой и обычный. Пол чувствовал себя дураком, но сам не понимал, с чего бы. Если Станислава Филин действительно была наполнена меланхолией сверху донизу, то почему ему так сложно было её поймать?

Станислава не давила на него, предоставляя время продумать свои следующие слова очень тщательно. В её взгляде не было злости, раздражения или даже заинтересованности. Там было простое, обыкновенное безразличие. Казалось, что она очень далека от их разговора, спряталась в своих мыслях или проблемах, о которых Пол Блэквелл просто не мог знать.

Сколько «если бы» проносилось в его голове. Сколько вариантов этой беседы он прогнал уже перед их встречей. Сколько придумал замечаний, остроумных комментариев и шуток для разряда обстановки. Сколько репетировал, как будет представлять ей свой – как он сам считал – гениальный план, которым настолько доволен, что не мог не перестать улыбаться. Правда, теперь он даже и не знал, что ей сказать. Потому что получилась, что Станислава ему не верит. Заранее.

– А какие ваши желания? – он впервые спрашивал это у неё. Станислава Филин постоянно интересовалась о том, чего он хочет, но он – никогда.

– Исполнение моих желаний вам недоступно, – с ответом она не медлила.

– И узнать их я не могу?

– Зачем вам их узнавать, если не в состоянии воплотить в жизнь? – Станислава посчитала, что это прозвучало грубо