Западная суть, Восточное начало - Алина Устинова

как всё исправить. Последние десять лет она работала на этот «трон», пытаясь быть его достойной. Но как только перспектива получения высочайшей должности в стране действительно оказалась почти осязаема, Станислава Филин внезапно испугалась этой позиции. Этой власти. Этой ответственности. Ей стало страшно, что вместо исправления она всё испортит и разрушит. Что она в президентском кресле ничего хорошего стране не даст. Но кому бы она об этом сказала? Людям, которые ей поверили? Которые за неё боролись? Поэтому, заняв второе место в первом туре, она возликовала. А выиграв второй – расплакалась. Но совсем не от радости.

Неуверенность в себе и своих силах оставалась её главной слабостью, которая порождала бесконечные размышления о собственной судьбе в контексте мира. Она не понимала, что ей делать с историей, потому что не понимала, что сама делает в этой истории. И почему из всех возможных кандидатов на пост президента выбор пал именно на неё.

Однажды Станислава спросила у Олега, что она делает в Кремле и почему Георгий Чернов, предыдущий глава российского государства, выбрал именно её. На что глава СВР ответил, что её выбрал народ Российской Федерации и ей нельзя об этом забывать. Филин самой так было в некоторой степени проще: муки выбора – в руках народа, а она – фаталист. Ведь тогда получалось, что вне зависимости от решения бывшего президента, её брата и его связей, предвыборной кампании, её галочки в бюллетене и даже собственного желания, Россия всё решила за неё. Значит, так тому и быть. Значит, это было предрешено.

Но насколько предрешено? Возжелала ли она стать губернатором Тюменской области, потому что кто-то этого захотел? Как долго за ней следили и как быстро приняли решение? Кто был её конкурентом? Может, Анастасия тоже появилась в её жизни не случайно? Ведь это именно она убедила её идти на губернаторские выборы. И так каждый раз. Станислава задавала эти вопросы самой себе постоянно, пытаясь понять, сколько выборов принадлежали лично ей и не является ли её путь к власти с самого начала особым проектом, автора которого она даже не знала лично. Проектом, над которым она не имеет власти.

Подсознательно, не голосуя за себя, она и отказывалась от позиции «проекта». Не голосовать был её собственный выбор. Но теперь на её плечах было слишком много ответственности, чтобы принимать единоличные решения, а она не абсолютный монарх.

Пол ждал её ответа, а Станислава молчала и смотрела сквозь него. В этот самый момент он бы очень хотел прочитать её мысли, чтобы понять, куда ударил его вопрос. Вместе с этим он боялся спугнуть её, ведь первая линия обороны начала падать.

Станислава через некоторое время усмехнулась и опустила глаза.

– Я была меньшинством, большинством, всем и никем. Зависело от времени. От возраста. От целей. В конечном итоге, чтобы стать президентом России, нужно быть разной. И одинаковой, – она вновь посмотрела на него с серьёзным выражением лица, и в её глазах даже можно было заметить раздражение и неприязнь, пусть она и пыталась это скрыть. – А вопрос ваш глупый. И неуместный.

– Всё-таки я не хотел… – Пол начал было оправдываться, но остановил себя. В первую очередь он не хотел, чтобы она на него так смотрела. Как на нападающего, на врага, на злодея. Но разве он мог, посмел бы сказать ей такое – чтобы она смотрела на него так, как он хочет, а не как сама видит?

При этом, парадоксально, его прельщало такое внимание. В конце концов, если она так подробно его рассматривает, то ему тоже можно изучать её. А негативные эмоции – яркие эмоции. И факт, что из-за этого Станислава будет думать о нём чаще, пусть и не в самом благожелательном контексте, давал ему определённое удовлетворение.

Он продолжил:

– Вы знаете, я тоже к власти не стремился. Я получил её, пытаясь доказать свою ценность. И иногда я совсем не понимаю, что с ней делать.

«Мог бы и промолчать», – подумала Станислава, ведь она совершенно не желала становиться его другом. А он совершенно желал не оставить ей выбора, отдавая свою личную жизнь в её добрые руки. Склонение к дружелюбию – это ли не преступление?

– Хотите мне понравиться? – Станислава особо не церемонилась, и острые углы она тоже не собиралась обходить.

А он безумно хотел ей понравиться. Вообще подсознательно Пол всем хотел нравиться, хотя и не признавался в этом, но ей – особенно. Потому что она слишком долго отказывала ему в одобрении.

– Много кто бы желал.

Он снова обобщал, а Станислава снова не понимала, единичный это случай по отношению к ней или привычка по отношению ко всем. Она хотела сказать ему, что пока у него не выходит ей нравиться. Но, во-первых, это бы его очень сильно задело. А, во-вторых, это было не так.

– Так с ценностью или с властью? – она перевела тему.

– Что?

– Вы не понимаете, что делать с вашей ценностью или с вашей властью?

Пол Блэквелл ликовал внутри себя, но снаружи лишь легко улыбался. Он до конца не верил, что смог привлечь её внимание к своей персоне, пусть и искусственное. Так как не был уверен даже в фальшивом интересе.

– Взаимосвязано. Моя власть стала моей ценностью.

– И чьё же одобрение вы так старались заслужить, что для него вам пришлось стать аж главой государства? – Станислава почти прошептала это. Ей не нужен был ответ, она просто хотела нащупать его слабость. У неё просто получилось.

Пол нахмурился и поджал губы. Ему стало некомфортно, по телу пробежал холодок, как будто её холодные пальцы пытались залезть ему за воротник рубашки. Впрочем, он быстро восстановил свой уверенно-отстранённый взгляд, пытаясь доказать Станиславе Филин, что полностью контролирует ситуацию.

– Своё, конечно же, – сказал Пол, натянуто улыбнувшись.

– Конечно же, – вторила ему тихо Станислава, совершенно не поверив этому ответу, о чём он догадывался. – Вы самолюбивы, но не настолько.

– Рад, что вы такого высокого мнения обо мне.

– Ну и что, получилось? Заслужить одобрение? – их взгляды встретились, и он отрицательно покачал головой. – Возможно, дело в том, что нельзя приобрести искреннюю ценность там, где вас никогда не ценили, что бы вы ни делали и кем бы вы ни становились. Понимаете, о чём я?

Он понимал. Она говорила и о себе, и о нём, и о Западе, и о Востоке. Пол пытался стать ценным в глазах собственного отца, бывшего премьера Альберты. Но тому было всё равно, даже если бы он стал властелином мира, ведь Пол не тот сын. А теперь получалось, что Блэквелл выступает в роли своего отца для Станиславы, которая зачем-то должна оказаться ценной в его глазах, в глазах Запада, хотя он прекрасно понимал, что любое одобрение действия будет лживым. И как у неё так получилось? Не залезая к нему в душу, залезть туда?

– Давайте вернёмся к Мафазиму.

– Я уже сказала вам всё, что об этом думаю.

– Да, но поймите же, что дело тут даже не в моих личных амбициях. И не в ваших каких-то там возвращениях. Уотерс же пойдёт на всё, чтобы добиться своего. Мафазиму – это разменная монета, не более. Ему всё равно, что там будет. Даже если страна исчезнет. Даже если захлебнётся в собственной крови, интересы своих компаний он отстоит, вы же понимаете? – казалось, будто Пола Блэквелла действительно беспокоила судьба Мафазиму и его народа. Его голос звучал уже не так уверенно, как раньше, и в нём присутствовала нотка раздражения. И паника. Она чувствовала панику. Он на мгновение закрыл глаза и выдохнул, а потом вновь заговорил: – Простите. Давайте начнём сначала. Сейчас я опишу вам проблему и скажу, как бы я гипотетически её решил. Я не прошу вас помочь себе или Оливеру Уотерсу, я прошу вас помочь народу Мафазиму. Вы просто послушайте и поправьте меня, если надо. Чтобы, когда я это преподносил как вашу идею, звучало правдоподобно, хорошо?

Станислава улыбнулась. Её это позабавило: его резкая смена тактики. Взывание к её совести, давление на жалость, хотя она