Возвышение Дворца Божественного Величия - Аньинь Ду

– Это отличный план! Пуюй, скорее скажи спасибо благодетелю! – Цяньмин довольно улыбнулся – именно этого он и хотел добиться.

Монах потянул за руку покрасневшую от стыда Сыкун Пуюй, чтобы вместе в очередной раз поблагодарить Цуй Вэньтина, но тот поднял ладонь, показывая, что в этом нет необходимости. Он совершенно не собирался воспользоваться чужой бедой, Цяньмин неправильно его понял. Цуй Вэньтин намеревался лишь номинально стать супругом Сыкун Пуюй, он не претендовал на нее. Юноша пошел на это ради сохранения потомства Цяньмина, но объяснения посчитал излишними. Время станет лучшим свидетельством.

– Когда ты уезжаешь? Я бы хотел устроить тебе проводы. – Цуй Вэньтин приступил к еде, отставив вино.

– Допью этот прощальный кубок и сразу же отправлюсь в путь на запад. Оставлю тебе на память одно стихотворение, а беседа эта станет нашим прощанием, – с одухотворенным и безмятежным видом произнес Цяньмин.

Монах попросил бумагу, кисть и тушь, а затем одним взмахом кисти написал:

Чистым сердцам доступна отрада —

Корень добра и морали они.

Следуя свету, что Буддой указан,

В миг разнесутся по миру они.

Коли услышишь ты скорбные стоны

Птицы волшебной, сидящей в ветвях,

Знай, что лишь чистые вздохи

Будут услышаны на Небесах[53].

Скорбящей птицей был сам Цяньмин, Цуй Вэньтин почти физически ощутил его одиночество и тоску. Если так посмотреть, кто из людей не разделяет этих чувств? Цяньмин оседлал коня, надел свою шляпу и, не оборачиваясь, ускакал вдаль.

Цуй Вэньтин провожал его взглядом до тех пор, пока силуэт друга не исчез. У него тут же сжалось сердце. Цуй Вэньтин уважал друга за стойкость – тот так крепко любил Пуюй, но оказался способен уехать.

Сыкун Пуюй залилась слезами, не в силах совладать с собой. Цуй Вэньтин сделал вид, что не заметил этого. Он был скуп на проявление эмоций. Грусть расставания, любовь – все это он держал в себе, в отличие от большинства людей. Негодование же было исключением.

– Молодой господин Цуй, вернемся в дом, он уже уехал, – мягким голосом прервала его грустные думы Сыкун Пуюй, подойдя к нему со спины. Слезы уже высохли на ее лице.

Обернувшись, Цуй Вэньтин увидел ее глаза – большие и выразительные, они пристально разглядывали его. Она и вправду приняла его как своего мужа, готова дарить ему глубокие чувства! В замешательстве Цуй Вэньтин уклонился в сторону и переменил разговор.

– Пуюй, сегодня вечером вынужден буду оставить тебя, я переночую в храме Хэйшань, а завтра спозаранку вернусь в поместье.

– Что такое? Неужели вы гнушаетесь моим хрупким видом и низким происхождением? – искусительно похлопала глазами Сыкун Пуюй и надула губы, чувствуя себя оскорбленной.

– Что ты, Пуюй, дело совершенно не в этом, да и не должна ты стесняться своего происхождения. У меня есть важное дело, поэтому я уезжаю. Саньцзинь, вечером ты будешь на страже у покоев Пуюй. Она в полной твоей ответственности, если с ее головы хоть волос упадет, я строго спрошу с тебя!

Цуй Вэньтин решился. Комната маленькая, если оказаться в ней наедине с женщиной, он не был уверен, что сможет устоять от соблазна и сдержать обещание, данное Цяньмину, а потому решил отправиться в монастырь Хэйшань. Юноша помог Сыкун Пуюй расположиться, а затем галопом поскакал в монастырь, чтобы побеседовать с наставников Иньхаем.

Цуй Вэньтин застал его в глубине бамбуковой рощи играющим на цине «Поэму Гуанлина»[54]. Юноша долго простоял подле, вслушиваясь в звуки музыки. От них веяло величием и непоколебимостью, в мелодии слышался блеск и лязг оружия, громкие кличи воинов – вся Поднебесная разделяла сейчас такое настроение!

– Цуй Вэньтин, ну и дурак же ты. Неужели не боишься, что эта женщина испортит твою репутацию, да еще и проблем принесет? – выслушав его рассказ об обстоятельствах дела, наставник Иньхай топнул ногой и тяжело вздохнул.

– Я понимаю, что, как только возьму Сыкун Пуюй в жены, навлеку на себя гнев супруги главнокомандующего На. Зная ее, она наверняка обвинит меня в лжи и лукавстве, а это может стоить мне жизни, – Цуй Вэньтин прекрасно понимал последствия своего выбора.

– Тогда объясни мне, почему, зная обо всех рисках, ты все равно так поступил?

– Я подумал, что сохранить потомство Цяньмина важнее, чем самому получить важный пост при дворе, – неспешно ответил Цуй Вэньтин, скрестив ноги и садясь на молитвенный коврик, расстеленный в зале для медитаций.

– Некоторые люди так упрямы, что даже поражения не подорвут их храбрости. Если бы ты заранее знал, какие именно беды принесет тебе в будущем твой сегодняшний выбор, ты бы все равно сделал его? – невозмутимо улыбнулся наставник Иньхай.

– Нет никаких «если»! Наставник Иньхай, Цяньмин – мудрый человек, каких редко встретишь. Поднебесная может лишиться одного воина в моем лице, но не может потерять такого талантливого и мудрого человека, как Цяньмин! – возмущенно воскликнул Цуй Вэньтин, сохраняя стойкий и торжественный вид.

– Человек, сидящий на императорском троне, вряд ли с тобой согласится, Цуй Вэньтин. Ты поступил слишком необдуманно. Когда тебе придется заплатить за этот выбор болью и страданиями, уже поздно будет раскаиваться, – горько вздохнул наставник Иньхай.

– В каноне «Чжоу И»[55] сказано: «Благородный муж должен строго сохранять свое сердце искренним и справедливым, все его слова и поступки должны соответствовать нравственным принципам. Если он будет выполнять эти два условия, то непременно будет почитаем людьми за свои добродетели». Я уже принял решение, благодарю наставника Иньхая за беспокойство. – Цуй Вэньтин не думал, что наставник Иньхай совершенно не одобрит его благородного поступка, и, весьма раздосадованный, выложил все как есть.

– Неочищенный рис еще нельзя на стол ставить. Вэньтин, у тебя еще есть возможность исправить ошибку.

– Каким образом?

– Прогони эту беременную женщину, дай ей серебра и прикажи исчезнуть, будто ее и не было никогда. Сколько в нашем мире гибнет беременных – и не сосчитать! Никто и спрашивать не будет, – на лице наставника Иньхая всплыло странное недоброе выражение.

Цуй Вэньтин внезапно вздрогнул, по сердцу пробежал холодок. Он понял, что совершенно не знает истинного облика наставника Иньхая, на людях изображающего из себя смиренного монаха, вечно молящегося Будде.

– Цяньмин, этот гуляка, нарушил строгие заповеди Будды: он поддался греху вожделения. Как ты можешь защищать его? Да он же позор для всех буддистов! – в лице Иньхая вдруг произошла резкая перемена.

Цуй Вэньтин горько усмехнулся про себя – он сам загнал себя в ловушку. Куда