Трансцендентные - Стивен Бакстер

я ее помнил до беременности, родов, которые убили ее. Прошло семнадцать лет с момента ее смерти, но она не постарела ни на день. Странно, но в тот момент мне могло бы показаться более странным, если бы она постарела.

Теперь я был так близко, что мог разглядеть детали, крошечные изъяны на ее коже, родинку на щеке, маленький шрам на лбу. Каким-то образом она казалась заполненной массой, плотной материи и света; она выделялась на фоне, словно вкрапленная в выцветшую фотографию. И все равно не уходила.

В десяти шагах от нее я остановился. Боялся, что может случиться, если я зайду слишком далеко. Если я подойду слишком близко, если попытаюсь дотронуться до нее, она лопнет, как мыльный пузырь? И я задавался вопросом, почему она делает это сейчас, здесь. Была ли она здесь из-за проекта "Гидрат"? Была ли Роза права, что она каким-то образом была ангелом из будущего, привлеченным значимостью?

— Мораг. Ты не можешь поговорить со мной? Чего ты хочешь?..

Она ободряюще улыбнулась. Затем она заговорила. Это, несомненно, был ее голос, легкий, воздушный, приправленный нотками ирландского происхождения. Но ее слова были быстрой болтовней, такой же, как на Рифе, в коридоре отеля. Ее тон был задумчивым, глаза блестели, взгляд был прикован ко мне. Я не мог заставить себя отвести взгляд. Но по мере того, как тянулся момент, и поскольку ее единственными словами были эта странная сжатая псевдоречь, меня наполнила какая-то тревожная печаль.

Взвыла сирена, эхом разносясь по плоскому морю. Звук доносился с нефтяной вышки в океане. Отвлекшись, я посмотрел в ту сторону и увидел пар, поднимающийся в воздух. Я знал, что сирена была сигналом к началу испытания — и аплодисменты изнутри купола, слегка приглушенные, сказали мне, что все прошло успешно, что кроты были запущены и выполняли свою работу. В тот момент мне было все равно.

Я повернулся обратно к Мораг. И она исчезла, пропала в тот же миг. Возможно, от нее остался след, профиль ее фигуры в танцующей пыли, висящей в воздухе, сверкающей; но даже это рассеялось на ветру. Меня угнетало чувство вины, потому что мне казалось, что это я виноват в том, что она ушла, как будто я нарушил правила, отведя взгляд.

У моих ног послышалось тихое жужжание, треск искр от трения. Я посмотрел вниз. Маленький робот Гэа катался взад-вперед по бетону у моих ног.

— Гэа, вы все это видели? Вы видели ее?

— Я все записала, Майкл, — сказал робот. — Но сейчас, я думаю, вам следует позаботиться о своем сыне.

Том. Я совсем забыл о нем. Резко обернулся. Том скорчился на земле. Все его тело вздымалось, когда он плакал. Я побежал к нему, но Соня Дамейер добежала первой и заключила его в объятия.

И в этой виньетке вы видите всю историю наших двух жизней. Алия была погружена в какой-то глубокий, темный, вязкий океан. Пыталась бороться — но не могла, бороться было не с чем. Попыталась сконцентрироваться на своих пальцах, пошевелить пальцами ног, но никаких ощущений не было. Она не чувствовала боли, ничего, кроме смягчающего, убаюкивающего тепла.

Она понятия не имела, что с ней случилось, где она была — была ли вообще где-нибудь в каком-либо значимом смысле. Конечно, все это было как-то связано с Леропой и ее странными проектами. Было ли это еще одним отвратительным мошенничеством — или чем-то еще более странным? И какое это может иметь отношение к Искуплению?

Внезапно она поняла, что даже не чувствует, как дышит. Она запаниковала. Заглянула глубоко внутрь себя, но у нее не было ощущения собственного пульса, самых глубоких ритмов своего тела. Рассеивалось даже ощущение своего тела, своих рук и ног, торса и головы. Она съежилась, испугавшись еще больше. Была похожа на пленницу, подумала она, неожиданно освобожденную после долгих лет заточения, страстно желающую оставаться взаперти.

Но что-то вроде принятия начало овладевать ею. Она плавала без своего тела, пылинка, плывущая по течению в этом странном море.

Было ли само это настроение смирения частью процесса? Без бурлящего адреналином кровотока, возможно, она не могла испытывать страх: возможно, от нее осталось слишком мало даже для того, чтобы бояться. И если у нее не было тела, было ли у нее больше "я"?

Она почувствовала, что растекается. Если границы ее тела были стерты, то теперь стерлись и границы ее разума, самой ее сущности. Она сливалась с этим широким морем, подумала она, как капля краски, упавшая в бутылку с водой, растекаясь, становясь все более и более разбавленной. Это не было неприятно, просто едва уловимое растворение. Это было похоже на засыпание.

Или это было похоже на приобщение к Трансцендентности, подумала она, на погружение в это обширное скопление связанных разумов. Но Трансцендентность была чем-то более высоким, чем разум. Этот кровавый океан был другим; это было нечто более низкое, чем тело, ниже самой биологии. И все же она пыталась бороться с этим, размышлять о себе.

Это была ее последняя осознанная мысль. После этого в течение неизмеримого времени было только бесконечное, бесформенное, океаническое сновидение.

А затем что-то новое. Обособленность.

Не было никаких деталей, ничего, что можно было бы сказать об этом, что было бы отделено от того. Была только сама отделенность, связь между абстракциями, неподвластная анализу или пониманию. Но это было то, за что можно было уцепиться, источник глубокого бесформенного удовольствия — ликования, что я существую.

Затем что-то большее. Своего рода рост. Расщепление, почкование, усложнение "я", чем бы это ни было, что отделилось от остального. Рост был геометрическим: два, четыре, восемь, шестнадцать, каждый раз удваиваясь, быстро увеличиваясь в геометрической прогрессии до больших чисел, астрономических величин. Клетки: они были единицами деления, крупинками биологической материи, каждая со своими стенками, ядрами и сложным химическим механизмом.

Кластер, который рос из удваивающихся клеток, был эмбрионом.

Но это была неправильная мысль, неуместная. Это было не то, что я должна была понять, не сейчас, пока нет. И это осознание неправильности само по себе было неправильным. Началась рекурсия, цикл обратной связи, который умножил это осознание неправильности. Здесь произошло еще одно внезапное разделение, дистанцирование. Внутри "я" — или вокруг него, или рядом с ним — была другая точка