Трансцендентные - Стивен Бакстер

зрения, отделенная от "я" осознанием, которое никогда не могло быть частью самого "я". Точка зрения была свидетелем этого растущего явления, этой многообещающей объединяющейся сущности. Она чувствовала все, что чувствовал "я"; было настолько близко к этому во всех смыслах, насколько было возможно. И все же это было не так.

Отдельной точкой зрения была Алия. Она знала себя, кем она была. У нее даже было смутное, абстрактное осознание своей другой жизни, похожее на полузабытый сон.

А тем временем "я", предмет ее изучения, продолжало расти.

Это неустанное почкование не было бесформенным. В конечном теле должно было быть более двухсот различных видов клеток, специализированных для различных целей. В этом растущем городе клеток уже зарождалась организация. Там был сложный кластер, который мог бы стать нервной системой, с окончаниями, прорастающими в то, что могло бы стать пальцами, глазами, мозгом. А там были более простые кластеры, блоки, которые могли бы стать почками, печенью и сердцем.

Это был удивительный процесс, поскольку здесь не было ничего, что могло бы подсказать клеткам, как организоваться таким образом. Когда клетки делились, росли и снова делились, они общались со своими соседями посредством солей, сахаров, аминокислот, передаваемых из цитоплазмы одной клетки в цитоплазму другой. Таким образом, клетки образовали коллективы, каждый из которых был посвящен развитию особой функции — стать барабанной перепонкой или сердечным клапаном — и, благодаря объединению самих коллективов на более высоком уровне, обеспечить развитие ушей и сердец, рук и ног в нужном месте. Из этой сети взаимодействий и обратной связи развилась организация человеческого тела.

Весь процесс был возникновением, выражением глубинного принципа Вселенной. Даже "я", тонкий бесформенный разум, который был заключен в этом расширяющемся, усложняющемся скоплении, сам по себе был эмерджентным свойством все более сложной сети клеток. И все же здесь уже было сознание, глубокое, переполняющее, радостное сознание роста, возрастающего потенциала, бытия.

Теперь, как ни странно, к дифференцирующемуся скоплению клеток пришла смерть. Поддаваясь едва заметному давлению со стороны своих соседей, клетки в бесформенных руках и ногах начали умирать волнами и полосами. Это было больно, удивительно, шокирующе. Но в этом умирании была цель; скальпель клеточной смерти придавал тонкую форму этим крошечным ручкам и ножкам, отделяя один палец от другого.

Растущий ребенок поднес свою новую руку к лицу. Не свою, подумала Алия, — его. Процессы развития уже зашли так далеко. Его пальцы все еще были просто обрубками без нервов, и ими нельзя было пошевелить; и в этой чертовой темноте ничего нельзя было разглядеть, даже если бы у ребенка были глаза, чтобы видеть. И все же он напрягся, чтобы увидеть, движимый слабым любопытством.

Его любопытством, а не Алии.

Этот союз не был похож на свидетельствование. Она была глубоко встроена в механизм формирования тела ребенка; чувствовала все, что он делал, разделяла каждую смутную мысль, каждое ощущение. Но каким-то образом, неуловимо, она была отделена от него, и так будет всегда. Она была наставником, наблюдателем; разделяла все, что пережил ребенок — и будет переживать на протяжении всей своей жизни, — но не его волю, не его выбор.

И что-то было не так, какая-то неуместная нота в этой великой симфонии производства и сборки. Она увидела, что что-то было не совсем в порядке с сердцем, с местом, где бессмысленная самоорганизация пошла наперекосяк. Ничто не идеально; это был не единственный недостаток растущего организма. Возможно, это не имело бы значения. По мере развития тела и нервной системы разум ребенка продолжал развиваться.

Сначала не было ощущения времени или пространства. Были только абстракции, такие как отделенность, одна вещь от другой, и только события, несвязанные, акаузальные. Время постепенно проявлялось как ощущение последовательности событий: сначала руки, затем отмирание клеток, затем разделяющиеся пальцы, один за другим. Пространство появилось после этого, когда само тело увеличилось в размерах и превратилось из бесформенного в инструмент, который он мог, в ограниченной степени, использовать для исследования пространства вокруг себя. Поначалу это было пассивное исследование, не более чем смутное осознание того, что Вселенная должна быть, по крайней мере, достаточно большой, чтобы вместить его тело. Но потом у него появились пальцы, чтобы вытягивать их, ноги, чтобы брыкаться. Вскоре он уже мог чувствовать мешок, в котором находился, мог биться о его стенки, и у него начало возникать ощущение, что даже за пределами этого мешка находится более широкая вселенная, возможно, включающая существ, более или менее похожих на него самого.

Это ощущение усилилось, когда появилось зрение. Он мог различить тусклое красноватое свечение, которое то усиливалось, то ослабевало. Иногда, когда свет был самым ярким, он даже мог различить бледную рыбоподобную фигуру, которая была его собственным телом, веревку, прикреплявшую его к окружающим стенам.

Но свет тускнел и возвращался, тускнел и возвращался, и новое ощущение времени овладело им: не время, продиктованное событиями его собственного тела, а цикл, пришедший из более широкого внешнего мира. Значит, существовали процессы, которые происходили независимо от него; он не был всей вселенной, хотя все еще чувствовал себя таковым.

Затем появились более острые ощущения, принесенные ему обильным потоком крови. Пища, которую он получал, могла быть обильной или жидкой, знакомой или странной. Иногда это даже слегка опьяняло, так что он неловко извивался в своем резервуаре из плоти. Это шло от матери, он знал это на каком-то глубоком уровне.

Для ребенка в утробе матери это был еще один урок, который нужно было усвоить. За пределами его утробы существовала не только вселенная, но и существа, которые навязывали ему свою волю: даже его мать, которая жила своей собственной жизнью, в то время как баюкала его. Нарастающее осознание своей обособленности предвещало окончательное изгнание ребенка из этого малинового уюта в более суровый, гораздо менее отзывчивый мир за стенами утробы.

Но теперь пришла боль.

Это было невероятно. Это затопило все еще развивающуюся нервную систему ребенка, как будто в нее ввели горячую ртуть. Стенки матки изогнулись, давя на беспомощное тело, подавляя его сопротивление. На его мягком розовом языке был новый вкус, вкус, который он не мог узнать, не должен был знать, пока нет. Но Алия узнала его железный привкус. Это была кровь.

Что-то было ужасно неправильно.

Боль прошла. Ребенок расслабился, обессиленный. Ощупью в темноте он засунул один крошечный пальчик в рот