Фантастика 2026-158 - Максим Арх

Грелка была совершенно обыкновенной, темно розового цвета, с черной пробкой – насколько можно было судить в свете фонаря, – заполненной под завязку жидкостью, увесистой и теплой собачьим теплом. Хотя, показалось все же, не такой увесистой, как там, в реальных условиях, что-то здесь с весом все-таки было не то.

Едва Серж поднялся, как Грелка бросилась куда-то в сторону, поминутно оглядываясь на него и продолжая поощрительно и призывно вилять хвостом, явно приглашая следовать за собой. Мгновение подумав, ибо ему все же хотелось пойти и осмотреть Дом, Серж доверился собачке. Кто его знает, может, не следовало торопить события, а лучше позволить им идти своим чередом? Он последовал за четырехлапой проводницей, которая, похоже, знала, куда идти, и вскоре под ногами его обозначилась на косогоре тропинка. Они прошли по ней совсем немного, поверхность выровнялась, а еще через пару шагов дорога уперлась в стоящую прямо поперек нее дверь. Дверь была заперта, но Серж знал, как с этим справиться. Он легко открыл ее с помощью универсальной отмычки. Едва дверь приоткрылась, Грелка проскользнула мимо его ног в щель, и ему ничего не оставалось, как последовать за ней.

Он еще не успел узнать место, в котором оказался, а это была одна из осмотренных им ранее комнат на третьем этаже ГДО, как дверь за его спиной захлопнулась. Они всегда почему-то захлопываются, эти странные двери. Оглянувшись, Серж увидел, что только что прошел сквозь рисунок на белой стене. Круг замкнулся. Получалось, что вход туда, – как бы охарактеризовать и назвать то пространство? – был через башню, а выход, или выходы, потому что соседние помещения точно такие же, через нарисованные двери в пустых комнатах. Если, опять же, все это не сон и не бред.

Грелка в его руке служила аргументом в пользу реальности происходящего.

Под потолком гудел и потрескивал светильник. Штурманские часы на руке показывали час двадцать восемь. Это что же получается, что его путешествие на ту сторону заняло всего тринадцать минут? Ему же показалось, что прошла целая жизнь. Что он смотался как бы на Марс и вернулся обратно. Ну, дела...

Он вышел в коридор, а потом по лестнице спустился вниз. Он пребывал в сомнениях и раздумьях, потому что узнал и увидел много, но совсем не то, что ожидал. Грелка семенила на шаг впереди, показывая, что и эта дорога ей хорошо известна. Дверь он оставил незапертой, поэтому, прислушавшись и убедившись, что все тихо, вышел на порог. Едва он успел запереть замок и сунуть ключ в карман, как в спину его поразил окрик, – и вспыхнувший свет фонаря.

– Стоять! Не чесаться! Руки к ушам!

От неожиданности Сержа, от темени до копчика, пронзило электрическим разрядом. Как бы электрическим, разумеется, – внутреннее напряжение последних часов – или минут? – нашло выход. Только он не подпрыгнул на месте, а, наоборот, подсел, но на ногах все же устоял. Прикрываясь рукой от режущего точно осколками стекла по глазам света, медленно повернулся, осознавая постепенно, что этот мурлыкающий, с истеринкой голос ему знаком. Точно.

– Жека! Тьфу! Что ты людей по ночам пугаешь? – спросил он перепоясанного портупеей и отягощенного кобурой с пистолетом начальника патруля,

– А потому, что люди по ночам спать должны. А они не спят, и мне, мля, не дают! Ты кто такой? И что ты тут делаешь возле объекта недвижимости? Стоять, не чесаться, на вопрос отвечать!

– Вдруг патруль, облава, да? Ты фонарик-то выключи, или опусти, не вижу ни хрена.

– Главное дело, чтобы я все видел, – возразил Жека, но фонарь все же опустил, направив луч в землю. – Смотреть в оба! – приказал он стоявшим за его спиной на голову его выше двум патрульным. – Чуть что, стрелять на поражение, и не чесаться!

– Да, да, очередями стрелять. Из штык-ножей, ага, – подсказал Серж, зная вооружение патрульных.

– Да хоть из пальца, мля. Ты кто такой? Я тебя знаю?

– Жека, служебное рвение тебе мозг повредило. Ты глаза-то открой!

Глаза Жеки, справедливости ради стоит отметить, все же были открыты, но при этом по обыкновению масляно блестели. Они всегда у него так блестели, потому что смазывал он их регулярно и чем надо.

Капитан Жека Задроцкий был широко известен в гарнизоне под неубиваемым и безальтернативным ником Задрот. Жека служил на какой-то должности в ОБАТО, отдельном батальоне авиационно-технического обеспечения, Серж точно не знал, на какой, но знакомы они были еще с того времени, когда Серж жил в общежитии. Общежитие, кстати, находилось в ведении ОБАТО, поэтому Жека был в нем на особом положении, занимал отдельный номер на втором этаже. Из холла там наверх вела старомодная скрипучая лестница, деревянная, с широкими перилами и точеными балясинами. И Серж отлично помнил возникавшего на ней периодически Жеку в галифе со спущенными помочами и шлепанцах на босу ногу, и его глаза, блестевшие так же, как латунный обод циферблата ходиков на стене, и усы его, длинные и вислые, точно стрелки на половину восьмого на тех же часах. Жеку часто вызывали к телефону, и он, спустившись в дежурку, долго и громко что-то кому-то объяснял своим мурлыкающим голосом. Вот этим самым.

Сколько Жека себя помнил, его всегда доставали из-за фамилии, хотя он мог по праву гордиться, да и гордился ей, поскольку принадлежала она старинному роду. Шляхетскому, на минуточку. Но, чем поляк пышается, нам бывает смешно, слова вроде те же, понятные, а означают чуточку не то, и звучат не так. К тому же, в нынешнее время осталось совсем мало почтения к прежним символам и атрибутам общественного положения, поэтому отстаивать достоинство, свое и предков, можно было лишь одним способом – бузить и ерничать. Чем Задроцкий и занимался, причем, в отношениях со всеми, без изъятий, включая женщин и начальство.

Жека в гарнизоне всегда носил новенькую, с иголочки, форму, что на его должности организовать было не сложно, хотя и требовало некоторых дополнительных усилий. Прическу он обычно имел слегка запущенную, и чуб его завивался на козырек лихо заломленной фуражки. При этом всегда был он, по пословице, до синевы выбрит и слегка подшофе, о чем свидетельствовал уже упоминавшийся масляный взгляд. Мурлыкающий голос шел от внутреннего артистизма, как он его понимал. Выражался Жека грамотным языком, преимущественно матерным, искренне считая его близким к эталону. В общем, он являл собой образец человека, на судьбу которого сильнейшим образом повлияло его имя. Но