Земля, что ты не покинешь - Энгус Уотсон

новые башмаки. Однако картина, на которой Палома сидит на берегу озера и просит противников немножечко подождать, она непременно разделается с ними, как только отвяжет свои удивительные водные башмаки, стала для него ложкой дегтя в бочке меда. Придется что-то придумать, чтобы они легче развязывались.

Путь становился все более ровным, и вопли Оттара наконец-то утихли, перейдя во влажное шмыганье. Фрейдис вернулась составить им компанию и спросила, можно ли ей поехать на плечах Эрика.

Они шли дальше в удовлетворенном молчании, пока Чоголиза не поинтересовалась:

– О чем думаешь?

– Как усовершенствовать мокроступы для Паломы.

– Смазать жиром, чтобы отталкивали воду?

– Возможно, но нет, это лишь прибавит трудностей, к тому же сомневаюсь, что она из тех, кому нравится пачкать руки жиром.

– Вот тут ты совершенно прав. Как насчет медвежьего меха?

– Трудно закрепить так, чтобы он не соскочил на высокой скорости.

Чоголиза предложила еще несколько усовершенствований, все они были недурны, но и недостаточно хороши. В конце концов она сдалась, прибавив:

– Как думаешь, что обитает в этих лесах?

– До хрена оленей?

– Эрик Сердитый! – вознегодовала Фрейдис у него на плечах.

– Очень много оленей.

– Не иначе. И Человек Бобр со своей армией на кинжалозубых кошках трусливо жмется на равнине, потому что все они до жути боятся оленей.

– Дядюшку Поппо однажды укусил олень, – сообщила Фрейдис, – хотя он сам был виноват.

Пока Фрейдис рассказывала историю дядюшки Поппо и кусачего оленя, Эрик вглядывался в деревья. Ему показалось, он заметил что-то гораздо крупнее и темнее любого оленя, скользившее среди ветвей, но затем оно исчезло.

– Так что же обитает в лесу? – спросил он вслух, когда Фрейдис договорила, а Чоголиза отсмеялась.

– Ты действительно хочешь знать? – спросил Клиппста, беззвучно шагавший за ними.

– Конечно, – ответили Чоголиза с Эриком хором.

– Это призраки, – сказала Фрейдис.

– Неплохая догадка, – признал Клиппста. – И во многом верная. Гибельные долгие годы практикуют какую-то жуткую древнюю магию, чтобы создавать своих гнусных животных. Когда они это делают, эссенция жизни животного – если хотите, его душа – покидает тело. Я не знаю, как именно, подозреваю, с помощью схожей магии, Татинка призывает эти души в лес, где они остаются жить.

– Зачем? – спросил Эрик.

– Пугать меня, когда я хожу по лесу один, зачем же еще? Иногда я даже чувствую, как они проходят прямо сквозь меня, – он содрогнулся.

– И чтобы не пускать гибельных, – догадалась Фрейдис.

– Это официальная версия. Не знаю, что эти души смогут сделать Человеку Бобру и его шайке, но подозреваю, сам он прекрасно знает, потому что гибельные не суются в леса уже много лет.

– Мне кажется, души вовсе не страшные, – сказала Фрейдис.

– Так тебе же не придется проделывать весь этот путь обратно в полном одиночестве, – посетовал Клиппста.

Эрик фыркнул.

– Что тут смешного? – спросила Чоголиза.

– Клиппста напомнил мне один старый лакчанский анекдот.

– Тогда выкладывай.

– Ладно. Идут по густому темному лесу ребенок и детоубийца. «Как страшно в этом лесу!» – говорит ребенок. «И ты еще жалуешься? – возмущается убийца. – А мне потом одному обратно идти!»

Эрик засмеялся, но больше никто его не поддержал, и они шли дальше в молчании.

– Это не очень хороший анекдот, – произнесла Фрейдис спустя какое-то время.

Моросящий дождь прекратился, повиснув туманом, призрачные завитки которого окутывали вершины деревьев и утесов, пока бог Солнца Инновак не решил, что хватит уже, разогнал весь туман и заиграл ослепительными лучами по мокрым камням и листьям. Из своих укрытий вылетели многочисленные птицы, и утренний свежий воздух зазвенел от их пенья, восславлявшего поход вута, кальнианцев, Вико Клыка и Клиппсты.

Переход до южной оконечности Черных гор занял два дня. В первый вечер они устроили стоянку рядом с широким темным озером. Озеро, по словам Клиппсты, получилось из-за множества бобров, перегородивших долину своими запрудами.

Финн Глубокий отправился в южную часть долины изучать бобров и их строения. Больше ему все равно было нечем заняться. Палома не отходила от Эрика с того момента, как они поставили лагерь: она носилась по поверхности озера на каких-то особых башмаках, которые он сделал. Финн понимал, почему это весело, но не понимал, почему они оба так хохочут и почему она в финале каждой пробежки падает ему в объятия. Она явно предпочитала общество его отца, а не его. Что совершенно понятно. Его отец отличный человек. Финн действительно не имел ничего против. Он был теперь Финн Глубокий, и подобные моменты его не тревожили. Хотя не похоже, чтобы Палома хотя бы попыталась пообщаться с ним и узнать, какой он, прежде чем вот так сходиться с его отцом.

Он попробовал заговорить с Тайри, но она была слишком занята – точила свой сакс – и даже не услышала его приветствия. И снова никакой тревоги по этому поводу.

Бобровая плотина оказалась изумительным творением, внушал он себе. Как же они уложили все эти огромные бревна на нужное место, и как они умудрились удержать их там, старался он заинтересовать себя.

Он проторчал там столько, сколько смог, прикидываясь, будто восхищается бобровой плотиной, но Эрик с Паломой занимались все тем же, когда он вернулся. Только теперь к ним присоединилась еще Софи Торнадо. Палома тащила за собой капитана оуслы на буксире, носясь по воде. Подметки башмаков Софи шлепали по поверхности озера, выбивая фонтанчики брызг. Финну показалось, он слышит ликующие вопли Софи, но он решил, это все же кричит Палома, или вообще гуси.

Он озирался по сторонам, выискивая, на чем сосредоточить внимание. Обнаружил Оттара Нытика, который сидел на камне у озера, беззвучно рыдая. Он присел рядом с мальчиком и обнял его за плечи.

– Не переживай. Я приведу тебя сюда снова, и ты увидишься с Хугином и Мунином.

Оттар скривил лицо так, что оно стало напоминать отжатое белье, и застенал, словно тоскующий лось. К изумлению Финна, он понял, что имел в виду мальчик. Тот говорил, спасибо, но он знает, что больше никогда уже не увидит своих енотов.

На следующий день их окружала настолько великолепная природа, такие огромные гребни и башни могучих серых скал пронзали лес, что Финн Глубокий почти отвлекся от мысли, что Палома Антилопа не сказала ему ни единого гребаного слова с тех пор, как они поцеловались. И Тайри Древоног тоже. И, по неизвестным причинам, которые, не сомневался Финн, она оправдает какой-нибудь невыносимой сентенцией, Гуннхильд тоже с ним не разговаривала.

Было уже позднее утро, когда прибежал Толстый Волк, сияя такой широкой улыбкой, что ему позавидовал бы Чапа Вангва.

– Смотри, дружище, и запоминай этот момент навсегда. Ты больше никогда не увидишь