Король старьевщиков - Кассандра Клэр

стал их одеялом, завесой, которая скрывала их от посторонних взглядов. Он отпустил ее лицо, коснулся ее тела, торопливо погладил ее спину. Вполголоса пробормотал ругательство, потом принялся выдергивать из ее волос шпильки, которыми их так долго закалывала Мариам. Он в раздражении швырял их на каменный пол, и они звенели, словно монеты. Ее волосы падали на плечи крупными кольцами, завивались от сырости. Он с каким-то звериным рычанием запустил в них пальцы, и темно-рыжие пряди скользили в его руках. Он целовал ее виски, ее щеку, целовал ее подбородок, потом шею. Прижался к бьющейся жилке, которая говорила о ее смятении и волнении. Провел губами вдоль ключицы.

И застыл, спрятав лицо в ее волосах. Она слышала его хриплое дыхание. Ей показалось, что он колеблется, хотя это было не в его привычках. Как будто он не мог решить, что делать дальше. Как будто не мог поверить, что она хочет его любви.

Она взяла его руки и уверенно прижала к своей груди, к крючкам корсажа. Ни разу в жизни, даже в тот миг, когда она объявила себя Возрожденной Богиней перед всем Солтом, она не совершала такого дерзкого поступка. Она убрала свои руки, услышала, как он ахнул. И мысленно взмолилась, чтобы он понял без слов просьбу, которую она не могла произнести вслух.

«Прикоснись ко мне. Я хочу этого».

Он торопливо расстегнул крючки, и платье скользнуло вниз. Он больше не сомневался, он снова начал целовать ее, и его рука очутилась за воротом ее сорочки, обхватила ее грудь. Его ладонь была горячей, большой палец умело гладил сосок, и она ахнула, продолжая целовать его. Ей хотелось большего.

Она почувствовала, что он улыбается. Он заставил ее сделать несколько шагов назад, пока она не прижалась спиной к столбу. Она услышала его шепот. «Лин, моя Лин». Потом он склонился к ней и обхватил ее сосок губами.

Она не была готова к обжигающей волне желания, которая прокатилась по ее телу. Она застонала, вцепилась в его рубаху, вытащила ее подол из брюк. Ее влажные пальцы касались его живота, шелковистой кожи, напряженных мышц. Прогремел гром, пахло так, как обычно пахнет в саду после грозы. Она хотела его так, как не хотела никогда, ничего на свете.

Он поднял голову. Она не видела выражения его лица, но его дыхание стало хриплым, неровным. Он снова целовал ее, обняв за талию, долго, страстно. Приподнял ее. Она положила руки ему на плечи, приготовилась. Она знала, что он едва сдерживается. Он просунул левую руку ей под юбку и коснулся ее там, где никогда не касался мужчина.

Только она сама прикасалась к себе так и не представляла, каково будет, если это сделает кто-то другой. Но наслаждение было подобно урагану. Оно лишило ее способности думать. Она бессильно застонала, не отрываясь от его губ, пока он гладил ее, ласкал ее, и она почувствовала, как нарастает напряжение, словно внутри нее сжималась тугая пружина.

Обняв его за шею одной рукой, она опустила другую руку и расстегнула пуговицы на его брюках. Было слишком темно, она ничего не видела и шарила на ощупь; услышала шорох, одежда упала, и она нащупала то, что искала, одновременно твердое и нежное. Кожа была словно разогретый шелк. Лин начала гладить, действуя инстинктивно, пытаясь догадаться, что нравится Конору: сжимала, двигала рукой вверх, вниз…

– Ах… Боги… Лин… – выдохнул он, и она на миг ощутила торжество. Она сумела сделать так, что он лишился дара речи, сумела свести его с ума. Он снова целовал ее. Лин приподняла бедра, помогая ему. Он забыл о благоразумии, о сомнениях, и она была рада этому. Она стиснула ногами его талию, когда он вошел в нее.

Время остановилось. Молния озарила бурное море, и серые глаза Конора сверкнули под темной маской, как серебро. Да, она испытала боль, но это было неважно. Она принадлежала ему, его губы впились в ее шею. Она слышала его частое дыхание, но он застыл неподвижно – ради нее, она знала, чтобы ей было не так больно, – хотя от этого усилия он задрожал, и руки, обнимающие ее за талию, тряслись от напряжения.

Она запустила пальцы в его волосы, в шелковистые кудри, черные как смоль, как вороново крыло. Задела ленточки маски. Поцеловала его в губы, почувствовала вкус дождя.

– Все хорошо, – прошептала она. – Люби меня. Я хочу, чтобы ты любил меня.

Звук, который он издал в ответ, походил на рычание животного. Он подался назад, прежде чем начать двигаться, и она почувствовала, что он все еще пытается сдержаться. Пытается сохранить контроль над собой. Но она не желала этого; она обхватила его ногами, заставила его войти глубже. Его глаза стали черными; она почувствовала, что вынудила его перейти черту, и была рада этому. Рада тому, как он вцепился в ее бедра, причиняя ей боль, тому, как он двигался внутри нее, и этому напряженному ожиданию наслаждения, этой пружине, которая сжималась и сжималась где-то в животе, пока она не почувствовала, что сейчас что-то внутри у нее сломается, расплавится. Ни одна книга из тех, что она читала, не могла подготовить ее к этому – к этому сводящему с ума, ослепляющему наслаждению, которое она испытывала всякий раз, когда он совершал движение ей навстречу. Теперь она поняла, почему люди сражаются и умирают за это, слагают об этом стихи. И оно становилось все сильнее и сильнее, пока, наконец, не переполнило ее; и тогда ей показалось, что тысячи стрел пронзили ее тело, как молнии пронзают поверхность моря.

Пока ее тело содрогалось в конвульсиях, она услышала хриплый вскрик Конора. В следующее мгновение он грубо поцеловал ее и сделал последнее движение. Она почувствовала, что он тоже испытывает это, что он забыл обо всем в ее объятиях, она слышала его безумные стоны и поняла, что сейчас он полностью принадлежит ей. Только ей. А весь остальной мир для него не существует.

Лин не заметила, как закончилась гроза. Капли тихо шуршали по крыше, по листьям. Она по-прежнему обнимала Конора за шею, обнимала его горячее, напряженное тело, пока он медленно приходил в себя. Он осторожно держал ее за бедра, и постепенно его дыхание стало ровным. Он был так близко, он обнимал ее, и она не смогла удержаться, ласково погладила его лицо, волосы. Он медленно повернул голову и поцеловал ее правую ладонь.

– Дорогая моя, – пробормотал он. Его голос был низким, усталым. – Никогда… никогда в жизни…

Внезапно она почувствовала, что он застыл в