Упал намоченный 2 - taramans

знает. Способ перезарядки — уебищный, попробуй-ка его в бою перезаряди! А если хоть одну гильзу раздует — вообще — песня! Грустная только, ибо — погребальная. В общем, «наган» только чтобы застрелиться. ТТ конструировали, так скажем — по мотивам Браунинга, но по неизвестным мне причинам до ума не довели. Предохранителя как такового — нет, кнопка сброса магазина — слабая, потерять этот магазин — как два пальца обоссать. При приличном весе «ствола», рукоять маленькая, неудобная, то есть баланса — йок. Емкость магазина — курам на смех. Вот югославы не поленились и довели ТТ до ума, получился вполне неплохой пистолет, называется «Застава». Но наши почему-то не додумались.

— Да из Макарки хрен, куда попадешь! — рассердился Степан.

— А вот это — вранье, стрелять надо уметь. В четверг я тебе это докажу. Спорим? — улыбнулся Сергей.

— На что спорим? — подался вперед «азартный Парамоша».

— Литр? — вопросительно уставился на оппонента Васильев.

— Литр! — подтвердил Степа и кивнул товарищам, — Разбейте!

Сашка разбил, но, уставив палец на Степу, предупредил:

— Только не твоего самогона портяночного, а казенной, как минимум — «коленвал»!

Городня снова насупился:

— Да я спор выиграю! И чё-й-то мой самогон вонючий? Нормальный первач. Ну ладно, я, если проиграю, у бабки возьму: у нее хороший, на пророщенной пшенице.

Пашка закивал:

— Вот он и правда хорош: бутылку открываешь — хлебом пахнет, как будто у пекарни стоишь. Крепкий, зараза, аж слезу прошибает!

Ситуация с оружием в милиции, точнее — в отношении к оружию, была в это время аховая. Его выдавали в редких случаях, когда обстановка и впрямь свидетельствовала о том, что возможно всякое. Еще положено было получать оружие сотрудникам, дежурящим в оперативных группах, но это соблюдалось далеко не всегда: наплевательски относилось к этому и начальство, и сами сотрудники. Исключением были разве что конвои — но то было прямо предписано всеми приказами: конвоирование арестованных, подсудимых и осужденных производилось только вооруженными милиционерами.

Хуже того — сами менты к оружию относились как к обузе: ненужной, неудобной и тягостной. Более того, они его, оружия то есть, буквально боялись: ну его — еще стрельнет ненароком. А если потеряешь «пистоль»? Тюрьма, не тюрьма, но уж увольнение — точно, а кому такое надо?

Лишь процентов десять из числа личного состава оружие любили, обращаться с ним умели и старались не пропускать возможности поддерживать навыки. Остальные: «нахуй, нахуй, кричали пьяные пионэры!».

Немного изменили это положение «святые девяностые»: тогда и впрямь все, заступающие на службу, в обязательном порядке получали штатные, закрепленные за ними стволы. А операм и участковым даже приказами было вменено обязательное повседневное ношение пистолетов.

«М-да… В девяностые, при прочтении сводок происшествий, к людям в погонах приходило понимание: идет самая натуральная война, не особенно громкая, почти неслышная, но тем не менее влекущая за собой ежедневные потери — от трехсот пятидесяти до пятисот… В зависимости от накала „накопления первоначального капитала“! Сотрудников милиции ежегодно гибли при исполнении служебных обязанностей. Тогда вообще народ мёр со страшной силой: от паленой водки, от наркоты, в ДТП и других авариях или вот так — в необъявленной войне всех со всеми».

Потом, когда наступили более спокойные «нулевые», оружие снова было сдано в оружейки, и приобретенные навыки обращения с ним терялись, «замыливались», уходили в небытие вместе с уходом на пенсию выслуживших свой срок милиционеров. Начальство — с самого верха до самого низа — вновь встало на те же рельсы: «как бы чего не вышло!». А обучение огневой подготовке? Ну-у-у… Оно было, а как же! Но больше на бумаге или «на отъебись». Никак не хотела приживаться на российской почве культура обращения с огнестрельным оружием. Те же десять процентов — могут, умеют, хотят, а остальные? «Шло, ехало, брело… Потерялось? Не мое!».

«Ах да! Сейчас и потом постоянное ношение оружия доступно сельским участковым. Но сельские участковые вообще — люди странные, порой для понимания остальных милиционеров недоступные. Ну как, скажите на милость, можно работать в режиме „двадцать четыре на семь“ — без выходных-проходных, почти без больничных и часто — без отпусков? А сельские „анискины“ практически так и работают. Ночь-полночь — поднимают бедолагу окрестные неурядицы, будь то семейный дебошир, ночной пожар, пьяный водитель, рассекающий по улицам села или деревни, или еще какая-нибудь нужда. Ты же участковый? Ну так поезжай и разбирайся! Им бы, парням и мужикам этим, зарплату на уровне и памятники при жизни — по выходу на пенсию. Ан — нет, „сия сволочь, и сама прокормиться“ — со времен ампиратора Пети за нумером один».

Кобура штатная «пээмовская»: обнять и плакать! С момента принятия на вооружение и — прямиком в будущее, силовые структуры что СССР, что России, категорические не желали рассматривать саму возможность замены этой кобуры на что-то более современное и удобное. Семьдесят лет жили и продолжают жить с этим «гребаным» «коробом» из прессованной кожи: неудобным, корявым и давным-давно устаревшим.

«М-да… Попробуй-ка, извлеки „макарку“ из этой задубелой „коробушки“! И мне досталась именно такая — новая, не разношенная, пахнущая кожей и краской!».

Глава 32

«М-да… Вот так и строй планы, готовься, предвкушай, надейся… А тут — бах — затяжной противный дождь на несколько дней и все коту под хвост!».

Васильев стоял, впялившись в окно, за которым долго и нудно шелестел дождь. Все началось с ночи вторника, когда разразилась гроза, да такая, что Серега, проснувшись в своей комнате от грохота, раздавшегося буквально над ухом, подпрыгнул от неожиданности. За окошком грохотало и сверкало до самого утра, а потом тот ливень перешел в это вот полное непотребство. Дождь, то усиливаясь, то немного затихая, шлепал по веткам кустов и деревьев уже вторые сутки.

Резко похолодало, как будто и не июль только-только начался, а самый что ни на есть сентябрь за окном. Улицы и переулки залило от небольших лужиц до полной непроезжести, а пыль, чьи барханы три дня назад дико бесили, ибо от любого воздействия транспорта превращались во взвесь, подолгу колышущуюся в воздухе, стала непролазной грязюкой.

—