Упал намоченный 2 - taramans

Во дворе отдела Ложников не столько куря, сколько приглядываясь к огоньку сигареты, как будто нехотя признался:

— Да и тут… У меня же, честно сказать, с моей-то женой… Любви у нас никакой не было. Нет — она мне нравилась, аккуратная такая, симпатичная. Погуляли мы с ней, а потом и разбежались. В смысле — я разбежался. А через месяцок прихожу домой с работы… Я уже здесь, в отделе работал. С работы прихожу, а мамка — давай меня за волосы тягать!

Юрка рассмеялся, покачал головой:

— Я ж понять ничего не могу — за что, про что. Оказалось, соседка к мамке приходила, а соседка та Ленку и Ленкиных родителей знает. Прикинь — беременная. И ведь мне — ни слова не сказала! В общем, пошел на следующий день узнавать, а как узнал — за руку ее и в ЗАГС на свадьбу записываться. Вот так и живем… Эхма… Нет, ты не подумай, меня все устраивает: жена у меня симпатичная, хозяйка хорошая. В библиотеке работает, культурная. Дочек вон уже две, и люблю я их. Дочек, то есть. К-х-х-м-м… Так что, Серега, прав ты — жениться не торопись, вот что я тебе скажу!

«М-да… И вот как к этому относиться? То, что Юрка человек хороший, каких поискать — даже сомнений нет, но вот так — прожить жить с нелюбимой женщиной? Да, симпатичной, да хозяйственной… Культурной опять же! Впрочем, а что сие такое — любовь? С тех пор как появилась хоть какая-то литература, умнейшие люди, обладающие даром слога, пытаются вывести формулу любви. Да и до них, скорее всего, тоже пытались, но… Нет, вот влюбленность есть, это — точно, на себе испытывал не раз это шальное чувство, но насколько оно продолжительно? Что-то сомневаюсь я, что оно хоть сколько-то долговременно. После влюбленности приходит другое — нежность, или уважение, если есть что уважать. Даже пусть будет — привычка. Но — любовь? А что у Васильева было ко второй жене, Галине. Приязнь? Вожделение? Х-м-м… Ну, второе-то — точно. Насколько я помню, Галка влекла его… Да нет же — не его, Васильева, а меня, потому как я и есть Васильев, она влекла по-прежнему. Почему? Может быть, потому что внешне она была тютелька в тютельку из тех женщин, что всегда нравились Васильеву. Типаж притягательный. Будучи тренером по зимним видам спорта, она даже после родов быстро набирала прежнюю форму, за исключением, пожалуй, грудей. Ну, то понятно. А потом, когда в моду вошли разные аэробики и фитнесы, быстро переквалифицировалась, ибо прежняя работа денег не приносила совсем. Галя и к шестидесяти была фигуристой дамой, на зависть многим тридцатилетним. Сзади, если посмотреть — так легко ошибиться, что не раз происходило, к веселью самого Васильева и смущению жены: снимать ее молодые мужики пытались. М-да… А чего это я полез в эти дебри? Рассказ Ложникова так меня подвиг? Тьфу ты, черт бы их всех, баб этих, дери!».

Сергей заглянул в дежурку: Коля Воронин копошился в оружейке.

— Коль… Правду говорят, что в четверг стрельбы будут? Да? Тогда давай-ка мне мой карамультук, чистить буду! А то проверит Чупраков и носом натыкает! — решил Васильев.

— Да чё там чистить-то? — удивился Воронин, — Ты же вот его чистил, сразу, как получил. И не стрелял с него ни разу!

— Оружия любит чистку и смазку, как женщина ласку — слышал такое? Давай, давай, не гунди!

Ствол ему Воронин закрепил совершенно новый, буквально из коробки.

«Похоже, чем-то я Николаю понравился, прямо видно, как он ко мне расположен!».

Коробка была именно коробкой: картонной, по-советски невзрачной. В ней соблюдался пистолет Макарова, девятимиллиметровый — новьё, муха не сидела! И оттого Васильев запарился его, пистолет этот, отчищать от заводской смазки.

— УЛ 2870, одна тысяча девятьсот семьдесят второго года выпуска. Новенький, как пирожок — с пылу, с жару. Не лежал где-нибудь на складах десятилетиями, а сразу ко мне. Ну, — не сразу, но — почти, — с любовью озирал личное оружие Серега.

Даже взрослым, а то и пожилым мужикам свойственен вот этот, почти щенячий восторг, когда они крутят в руках новенькое оружие: только что не лизнут его от переполнявших чувств.

— Чё ты его наглаживаешь? — фыркнул Степка, — Он тебе чё — баба, что ли? Да и ПМ — дерьмо, а не пистолет.

Васильев взъерошился и лишь усилием воли сдержался, чтобы не «обласкать» бестолочь нехорошими словами. Но сдержался и спросил:

— А, по-твоему, какой пистолет лучше?

«Ну откуда бы ему попробовать какие-то заморские „ништяки“? Нет их сейчас в Союзе. Может, где-то и имеются отдельные экземпляры, но „на земле“: шалишь. Можно лишь в справочнике Жука полюбоваться!».

— По мне — моя «ижевка» полста восьмая — куда лучше! — усмехнулся Степа.

— Ну так и ходи с ружьем через плечо, — засмеялся Васильев и, намеренно упрощая речь, продолжил, — Ишо кинджал на пояс повесь, а для полноты картины — бродни охотничьи и телогрейку с треухом напяль. Картина маслом: участковый инспектор Городня, прошу любить и жаловать.

— Тьфу ты… — насупился Степан, — «Тэтэшник» лучше Макарки, тот же ревнаган — и то лучше.

— Ну-ну… То-то все конструкторы-оружейники глупее Степана. И генералы, те, что заказывают новое оружие — тоже идиоты. Степа! Ты с «тэтэхи» стрелял? А с ревонагана?

— С ТТ — стрелял! — гордо выпрямился Городня, — На речке как-то бухали с рыбнадзорами, вот они и дали шмальнуть. Вещь! Моща!

— Ага… А то, что у него недостатков — вагон и маленькая тележка ты, шмальнув один раз и не мог понять, — кивнул, соглашаясь Сергей.

— Это какие же? — будто хитро прищурился коллега.

— И-эх… С самого начала пойдем, так сказать — от печки! Во-первых, его делали на замену Нагану, это ты понимаешь? А почему? Да потому что Наган…

Васильев поискал в голове эпитеты, не нашел и попросту плюнул:

— Патрон нагановский — дерьмо, слабый и вообще дурацкий… Закраина еще эта. Ладно. Спуск тугой, про то каждый