Узоры тьмы - Кэри Томас

надо. Я просто хотела, чтобы ты это знал, потому что… потому что я не хочу больше держать это в себе, не хочу, чтобы это имело надо мной власть. Я ничего от тебя не жду. Я знаю, что ты меня не любишь. Я знаю, что это невозможно. Я говорю это тебе не потому, что у меня есть какой-то хитрый план. У меня его нет. Я просто не могу так больше жить. Я не хочу быть заложницей проклятия.

По его лицу пробежала тень, которую она не могла понять. Его руки по-прежнему держали ее в кольце.

Он посмотрел на них, и они безвольно упали, все его тело обмякло.

– Ты не должна быть заложницей ничего вообще, – пробормотал он, потом поднял на нее глаза. – Ты же знаешь, ты очень мне дорога…

– Аттис, правда, ты не должен ничего говорить. Я и так чувствую себя достаточно униженной. Я только что обнажила перед тобой свою душу. Я рыдала в твою футболку. Я красная и опухшая.

– Эй, – произнес он, хотя шутливый тон ему не удался. – Некоторые женщины платят кучу денег за то, чтобы выглядеть такими же опухшими, как ты сейчас.

Она рассмеялась, и он на мгновение улыбнулся в ответ. Между ними повисло молчание, но оно больше не душило Анну. Она могла дышать.

Он покосился на дверь, как будто ему нужно было уходить, но не сдвинулся с места.

– Раз уж мы с тобой разоткровенничались… Я хотел извиниться перед тобой за прошлый год. Я с самого начала лета хотел попросить у тебя прощения…

– Ты имеешь в виду за то, что обманом заставил меня влюбиться в себя, чтобы ты мог пробудить многовековое проклятие и принести себя в жертву в смертоносном ритуале?

– Это все? – Он выдавил из себя смешок, но вышло неубедительно. – Если тебя это утешит… Ты оказалась крепким орешком.

Анна сглотнула, не очень понимая, как воспринимать эти слова:

– Чего я не понимаю, так это зачем тебе понадобилось рассказывать мне про настойку вьюнка и помогать освободить мою магию? Не проще ли было бы, если бы она оставалась подавленной?

Лицо Аттиса исказилось от боли, в устремленном на нее взгляде плескалась печаль.

– Я видел, что тебе нужна твоя магия… чтобы чувствовать. Чтобы любить.

– Значит, все это было частью плана?

– Я бы никогда… никогда не стал пытаться сдержать тебя, Анна. – Она нахмурилась, пытаясь понять, что он имел в виду, и он отвел взгляд. – Тебе нужно найти себе кого-нибудь другого. Кого-то, с кем ты была бы счастлива.

Анна отстранилась. Из всего сказанного эти слова ранили ее больнее всего. Он хотел, чтобы она жила дальше. Чтобы забыла его. Чтобы нашла себе кого-нибудь другого, как будто это было так просто сделать.

Он поднялся:

– Я, пожалуй…

– Да… мне тоже нужно…

Она выругала себя за то, что не может ничего придумать.

– Мне нужно сделать себе новый нож-шкуродер, – ухмыльнулся он. – Так, чисто на всякий случай, – надеюсь, ты не собираешься снова напасть на меня в кузнице? Я поверить не могу, что ты прыгнула мне на спину.

– Ты не оставил мне выбора.

– Я был обнажен и уязвим.

– Не был ты обнажен!

– Полуобнажен. Эмоционально обнажен. Меня повалили на пол в моей же собственной берлоге!

– Опасность может подстерегать повсюду.

– Клянусь никогда больше вам не перечить, доктор Эверделл.

Аттис изобразил улыбку и направился к двери.

– Аттис! – остановила его Анна. – Подожди.

Она сбегала наверх и вернулась с белой костяной отмычкой:

– Вот. – Она протянула ее ему. – Я нашла ее в доме тети. Прости… Не знаю, почему я сразу ее тебе не вернула.

Он протянул руку, и их пальцы на мгновение встретились. Невыносимо трудно было не думать о его прикосновении, о том, как по ее коже разбежались мурашки, словно оно вдохнуло в нее жизнь.

– Спасибо. – Его взгляд перескочил на пианино у нее за спиной. – Выбор за тобой. Но я хочу, чтобы ты знала, что свою первую кузницу я соорудил после смерти моего отца. По сути, она представляла собой ведро, в котором горел огонь, и плоский камень в качестве наковальни, но она стала для меня всем. Некоторое время огонь был единственным доступным мне собеседником, которому я мог излить свою душу и который отвечал мне. Я думаю, музыка может помочь тебе с твоей магией, помочь тебе найти дорогу обратно.

– Я попытаюсь, – произнесла она срывающимся голосом.

Улыбка засияла на его лице.

– …Если ты тоже попытаешься.

Улыбка угасла. Он понял, что она имела в виду: что она попытается жить, если он попытается не умереть. Аттис некоторое время молча смотрел на нее в ответ, потом слабо кивнул:

– Хорошо.

Он опустил голову и зашагал вниз по лестнице.

Ей невыносимо хотелось вновь ощутить его близость, тепло его тела. Она с ногами забралась на диван и долго сидела так, чувствуя, как вокруг снова сгущается тишина. Она рада была, что призналась ему во всем, это придало ей сил перед лицом проклятия, однако бремя любви к нему легче не стало.

Она оглянулась на пианино: оно словно звало ее.

Анна покачала головой и, собравшись с духом, встала с дивана и принялась кругами ходить по комнате, с каждым кругом подходя к инструменту все ближе, – так охотник подбирается к дикому животному, чтобы не спугнуть его.

Она села за пианино. От него пахло старыми книгами, медью и пылью. С такого близкого расстояния стало видно, что полированное дерево местами потерто и поцарапано, а одна клавиша сколота. И все равно оно было прекрасно. Анна положила руки на клавиши и провела по ним, чувствуя под пальцами каждый выступ и впадинку, каждый крохотный заусенец, находя цвет в их монохромной чересполосице. Ни одно пианино не было похоже на другое. Ни одно пианино не звучало в точности как другое.

Ее руки напряглись.

К глазам снова подступили слезы.

Кончики пальцев чесались от желания начать играть, но как отважиться сделать это? Наказывать себя легче, чем взглянуть в лицо своему страху.

Тетин смех. Тетин крик. Тетино безмолвие…

На мгновение Анне показалось, что она вот-вот взорвется, как будто, позволь она только себе выпустить наружу все, что томилось в душе, ее разнесет на кусочки, не останется ничего. Она положила дрожащий палец на центральную клавишу. «До».

Анна должна попытаться.

Эта нота далась ей таким трудом, как никакая другая прежде.

В воздухе раздался хрустальный звон, и Анне показалось, что она рассыпается, снова и снова, но в то же время звон удерживает ее, не давая развалиться окончательно. Сердце