Вирус Aeon. Нева - Татьяна Кравченко

Нева, стоявшая сзади Сета, все видела. Видела, как ближайший мертвец в лохмотьях делового костюма, с вываливающимися внутренностями, карабкается чуть ли не к самым ногам Сета, его костлявая рука с обглоданными пальцами тянется к голенищу сапога парня. Время кончилось. Думать было некогда.

— Проснись, тряпка! — рявкнула Нева и со всей силы, не церемонясь, толкнула Сета ладонью между лопаток. — ПРЫГАЙ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ! ИЛИ ОСТАНЕШЬСЯ ЗДЕСЬ НА ЗАКУСКУ!

Сет вскрикнул от неожиданности и боли, потерял равновесие и полетел вперед. Его прыжок был не прыжком, а падением с отчаянием. Он не долетел до края балкона, его грудь с хрустом ударилась о бетонный выступ, выбив из легких весь воздух. Закашлявшись, захлебываясь болью и страхом, он инстинктивно впился пальцами в шершавый край балкона. Ноги беспомощно болтались в пустоте над головами мертвецов, которые взревели от возбуждения, тянусь к заветной добыче.

— СЕТ! — Вопль Джины был полон чистого, неконтролируемого ужаса. Она бросилась к самому краю балкона, рухнула на колени и изо всех сил протянула руки через разрушенные перила. — Держись! Дай руку! ХВАТАЙСЯ!

Ее пальцы, сильные и цепкие, сомкнулись вокруг его запястий, впиваясь в кожу. Кожа под ними была ледяной, скользкой от грязи и пота. Джина зарычала от напряжения, ее спина и плечи напряглись до предела, мышцы горели. Она тянула изо всех сил, упираясь коленями в бетон. Сет, задыхаясь, судорожно перебирал ногами по шершавой стене, пытаясь найти хоть какую-то опору. Внизу, прямо под его болтающимися ногами, щелкали челюсти, хватали пустоту слюнявые рты, гнилые пальцы царапали воздух в сантиметрах от его кед. Рев толпы достиг апогея – оглушительный, безумный вой голода.

Секунды тянулись как часы. Наконец, Джине удалось подтянуть его достаточно высоко. Сет сумел зацепиться коленом за выступ. Еще одно нечеловеческое усилие – и он перевалился через край балкона, рухнув на Джину. Они оба свалились на бетонный пол балкона, тяжело дыша.

Нева осталась одна на вершине баррикады. Мертвецы уже карабкались на крышу грузовика всего в паре метров от нее. Запах гнили и смерти был осязаем. Она даже не взглянула на них. Ее взгляд был прикован к балкону, к Джине и Сету, которые едва поднимались на ноги. Лишь в уголках глаз читалась предельная концентрация.

Она сделала один короткий шаг назад для разбега. Никакой лишней суеты. Только расчет. Затем – мощный толчок. Ее прыжок был полной противоположностью прыжку Сета – сильным, уверенным, стремительным. Она словно пуля пролетела над адской пропастью. В полете ее тело было собранным, как пружина. Приземление – на край балкона – она смягчила глубоким приседом, одной рукой опершись о бетон для баланса. Ни паники, ни лишних движений. Она встала во весь рост, лишь слегка отряхнулась, ее автомат никогда не покидал боевого положения. Холодные глаза окинули Джину и Сета, затем скользнули вниз, на обезумевшую от ярости толпу, лишившуюся добычи.

— Ну что, весело покатались? — ее голос прозвучал ледяным и язвительным, как всегда. — Идем. Пока они не догадались залезть выше.

Она уже поворачивалась, ища путь дальше, вглубь мертвого здания, оставляя рев неудачливых охотников позади.

Глава 66. Тень былой жизни

Квартира втянула их внутрь, как гниющее легкое втягивает последний глоток воздуха. Не нежилое пространство – гробница цивилизации, законсервированная в момент агонии. Запах ударил первым: густой, сладковато-прогорклый коктейль разложения, пыли и чего-то еще – отчаянной плесени, пожирающей обои. Он обволакивал, лез в носоглотку, вызывая спазм в горле. Нева втянула воздух ртом, ее тонкие ноздри лишь слегка дрогнули – давно отключенный рефлекс отвращения.

Бардак был не хаотичным, а ритуально-разрушительным. Мебель не просто перевернута – изувечена: диван вспорот когтями или ножом, из рваной обивки торчали пружины, как сломанные ребра. Шкафы валялись на боку, их содержимое – одежда, книги, безделушки – разметано по полу вперемешку с осколками ваз, рамок от фотографий, битым стеклом. По стенам, на обоях некогда нежно-бежевого цвета, застыли бурые иероглифы трагедии – брызги, мазки, отпечатки ладоней и скольжения. Засохшая кровь. Много крови. Она впиталась в паркет, запеклась на ковре, превращенном в лохмотья.

Нева осторожно ступила вперед, ее сапог хрустнул на осколках фарфоровой чашки. Взгляд скользнул по руинам быта. На полу, рядом с перекошенным стулом, валялась детская погремушка, покрытая слоем пыли и темными пятнами. Она пнула ногой картонную коробку из-под обуви. Она перевернулась, и из нее выкатился маленький, ярко-красный детский ботинок. Совсем новый. Без пары. Он лег на бок, его белый шнурок безвольно распластался на грязном полу. Нева замерла на секунду, глядя на него. Никакой жалости на лице, лишь холодная констатация факта: "Здесь был ребенок. Его нет". Она перешагнула ботинок, как через щель в тротуаре.

Ее путь лежал к кухне. Холодильник, некогда белый, теперь серый от пыли и отпечатков, стоял угрюмо, как монумент бесполезности. Ручка была липкой. Нева дёрнула дверцу. Резиновый уплотнитель с хрипом отлип. Внутри – пустота и тлен. Полки голые, лишь кое-где засохшие подтёки неопознанного происхождения – коричневые, зеленоватые. Вонь старой органики и плесени ударила с новой силой. На дверце, в ячейке для яиц, лежал одинокий, почерневший, сморщенный плод – возможно, помидор, превратившийся в мумию.

— Сожрали всё, что горело хоть какой-то калорией, — её голос, низкий и хрипловатый от недавнего напряжения и дыма, прозвучал в гробовой тишине квартиры, слишком громко. Она хлопнула дверцей. Звук эхом отозвался в пустоте. — А потом… — Она бросила взгляд на распахнутую дверь балкона, откуда тянуло холодным ветерком. Занавески, изодранные, болтались на ржавых карнизах. — …вышли через балкон. Последняя фраза была сказана почти без интонации, как техническое заключение.

Сет стоял у разбитого окна в гостиной, не смея прислониться к заляпанному подоконнику. Он смотрел не на улицу, а вниз, в самую гущу кошмара. Толпа оживших, десятки, а может, уже сотни фигур, качалась у подножия их временного укрытия, как приливная волна гниющей плоти. Они упирались в стены дома, в брошенные машины, образуя живой частокол. Их руки, с ободранной кожей, сломанными пальцами, тянулись вверх, к темным глазницам окон, где он стоял. Хор мертвых: глухое, непрерывное хрипение, бульканье, прерывистые всхлипы и скрежет зубов сливались в один жуткий, нервирующий гул, заполнявший все пространство улицы, проникающий сквозь стекло. Сет сжал подоконник. Его плечи подрагивали мелкой дрожью. Когда он заговорил, голос был чужим, тонким, срывающимся на фальцет, пропитанным леденящим ужасом:

— Почему… почему они… не