Вирус Aeon. Нева - Татьяна Кравченко

Он сглотнул воздух, его глаза заволокла мутная пелена воспоминаний.

— Они… они окружили нас… когда мы… хотели покинуть поселение… Ворота… заклинило… Их было… не так много… Но я… я не смог… Я не успел… Я…

Он замолчал, дыхание стало частым, поверхностным, как у загнанного зверя. Он обвел рукой комнату, его взгляд скользнул по окну, по толпе внизу.

— В Пальмонте… их было мало… горстка… А тут… тут их… сотни… Тысячи… Они… везде…

Его голос сорвался на тихий, безумный шепот. Он снова уставился в окно, но теперь это был взгляд не загипнотизированного, а сломленного человека, видящего повторение своего ада.

Тишина в квартире стала еще тяжелее. Даже Нева на мгновение замерла. Не сочувствие – распознавание угрозы. Сломленный товарищ опаснее десятка мертвецов. Её взгляд, быстрый и оценивающий, метнулся к Джине. Без слов: "Твой крест. Разбирайся. Быстро." Она молча достала новую сигарету. Щелчок зажигалки прозвучал как выстрел в тишине. Она втянула дым глубоко, задерживая его в легких, глядя в пустоту коридора.

Джина шагнула к Сету. Нежно? Нет. Твердо. Она сняла его руку с пылающей щеки и взяла её в свои. Её пальцы сжали его холодные пальцы. Не поглаживание – фиксация. Связь с реальностью.

— Слушай меня, Сет, — её голос был низким, спокойным, но в нем вибрировала стальная нить уверенности. Никаких сюсюканий. — Так. Больше. Не. Будет.

Каждое слово – как гвоздь, вбиваемый в стену его паники.

— Мы выживем. Мы уже прошли через ад, который хуже этого.

Её глаза смотрели прямо в его, не позволяя отвернуться.

— Мы пережили монстров Вантауна, блокаду стаи, те нападения выживших. Помнишь? Мы прошли огонь и… это.

Она кивнула в сторону окна.

— Мы не можем. Мы не имеем права. Сломаться. Здесь. В этой вонючей ловушке.

Её голос чуть дрогнул на последних словах, выдав напряжение, которое она сдерживала. "Мы". Она делала ставку на их общность.

Сет смотрел на неё. Его дыхание еще сбивалось, но безумие в глазах начало отступать, сменяясь мучительным осознанием. Он вдруг рванулся к ней, обхватил её руками, прижал к себе с силой утопающего, хватающегося за соломинку. Он вжал лицо в её шею, его плечи затряслись от беззвучных рыданий. Шепот был горячим, отчаянным, только для неё:

— Я боюсь… Боюсь потерять… и тебя… Снова остаться… одному… Среди них…

Нева стояла в полушаге, дымя сигаретой. Она смотрела на них: на Джину, которая обняла Сета в ответ, её руки сжимали его спину, а лицо, прижатое к его плечу, было напряжено, но решительно; на Сета, этого большого, сильного парня, сломленного страхом потери, дрожащего в объятиях женщины. Внутри Невы поднялось что-то едкое и холодное. Не зависть. Презрение? Отторжение? Её мысли пронеслись четко, как строчки кода:

Никаких чувств. Это не роскошь. Это дыра в броне. Уязвимость. Смертельная. Любовь, привязанность, страх потери… Они парализуют. Затуманивают взгляд. Заставляют сделать шаг не туда – туда, где ждет клык или пуля. Цепляться за кого-то – значит дать миру рычаг, чтобы сломать тебя. Бред. Слабость. Глупость, за которую платят кровью. Она вспомнила Ника. Миг его падения. Миг, когда её рука дернулась назад, к нему… И запоздалый выстрел, который уже ничего не исправил. Плата за чувства.

Она резко, с силой выдохнула дым, как будто выдыхала саму эту слабость, это наваждение. Повернулась к двери, её спина была прямая, плечи жесткие. Подошла к подоконнику. Штукатурка была облуплена, краска облезла. Она прижала тлеющий конец сигареты к грязной поверхности и с сильным нажимом проволокла его, оставляя черную, рваную полосу гари. Жест был финальным, уничтожающим. Точка. Она бросила окурок на пол и вторично раздавила его каблуком.

— К двери. Сейчас же. — Её голос не терпел возражений. Погружение в личную драму было окончено. Выживание продолжалось. Джина мягко, но настойчиво высвободилась из объятий Сета. Он стоял, опустив голову, но дрожь в руках почти прошла. Он кивнул, не глядя ни на кого, и пошатнулся к двери, к Неве, к их единственному, хрупкому шансу. Рев толпы внизу звучал как зловещий саундтрек к их бегству.

Глава 67. Лестница в Ад

Нева припала к двери, ее ухо почти касалось холодного металла. Снаружи – тишина, прерываемая лишь далеким хоровым хрипом снизу. Она кивнула, не оглядываясь – жест был понятен. Готовы. За ее спиной, в тесном пространстве прихожей, замерли Джина и Сет. Джина – в полуприседе, автомат плотно прижат к плечу, палец на скобе спускового крючка. Ее взгляд – острый, сканирующий пространство за дверью мысленным прицелом. Сет стоял чуть сзади, его автомат дрожал в руках. Он пытался дышать ровно, но прерывистый стук его сердца был почти слышен в гробовой тишине квартиры. В его глазах еще читались остатки ступора, но адреналин и ярость Невы сделали свое дело – страх отступил перед необходимостью действовать.

В руке Невы, лежал нож. Длинный, с тяжелым клинком из черненой стали. Оружие ближнего боя. Оружие тишины. Оружие, которое не подведет, когда патроны – на вес золота.

"Раз..." – ее шепот был едва различим, как шелест змеи. Она перехватила нож, взяв его обратным хватом, острием вниз – для мощных рубящих ударов в тесноте. Мускулы спины напряглись под тонкой тканью куртки.

"Два..." – Джина чуть подалась вперед, перенеся вес на переднюю ногу. Сет судорожно сглотнул. Шум внизу нарастал – кто-то или что-то приближалось по лестнице.

"ТРИ!"

Нева рванула дверь от себя, одновременно резко пиная ее ногой в районе замка. Стальная дверь с лязгом и скрежетом поддалась, но не сразу. Что-то тяжелое и мягкое мешало, с другой стороны. Сет, инстинктивно поняв, бросился вперед, плечом наперевес, ударив в дверь рядом с Невой. "Гррх!" – вырвалось у него от усилия. Дверь с грохотом распахнулась, отбросив две расплывшиеся, неподвижные фигуры в лохмотьях. Ожившие. Убитые давно, возможно, еще жильцами квартиры. Один был почти раздавлен дверью, у второго размозжена голова. Запах тлена ударил с новой силой.

Но взгляд падал не на них. Вниз и вверх.

Прямо перед ними начинался пролет лестницы. И он кишел.

Ожившие. Десятки. Они заполонили ступени, площадки, давились в узком пространстве, карабкаясь друг на друга, как муравьи в разворошенном муравейнике. Гнилые лица, вывернутые конечности, рты, открытые в немом или хриплом крике вечного голода. Их мутные, невидящие глаза, казалось, были обращены вверх – на свежий запах жизни, на звук распахнувшейся двери. Первые ряды, находившиеся всего в нескольких ступенях ниже, уже начали разворачиваться, тянуть