Вирус Aeon. Нева - Татьяна Кравченко

Он обернулся, его лицо было пепельно-серым, глаза огромными, влажными и потерянными, искали ответа у Невы и Джины. В них читался не вопрос, а отчаянная мольба к несправедливости мироздания.

Нева, стоявшая посреди разрухи, медленно достала из нагрудного кармана смятую пачку сигарет. Её движения были точными, экономичными, как у хирурга перед операцией. Она закурила, щелкнув зажигалкой. Первую тягу дыма выпустила не спеша, струйкой в сторону окна, будто совершая некий ритуал. Её взгляд, когда он скользнул на Сета, был лишен сочувствия, лишь ледяная аналитика.

— Потому что этот город – глухая провинция даже в Аду, — её голос звучал сухо, отчетливо, как доклад разведчика. — Основная эвакуация по трассе.

Она кивнула в сторону трассы, откуда они приехали.

— Туда и рванули все, кто мог держать руль или ноги. И…

Она сделала паузу, выдохнула дым.

— …нашел свое «бессмертие» прямо на обочинах. В кюветах. В брошенных автобусах. Они сбились в стаи там, где кипел последний поток жизни.

Она посмотрела прямо на Сета, её глаза были как щели.

— И уж прости, солнышко, никому в голову не пришло свернуть сюда, в эту дыру, чтобы любезно постучать в каждую дверь и предложить: «Эй, соседи! Бессмертие зовет! Турпоход автостопом в вечность! Поехали?».

Её голос стал язвительным, почти саркастичным на последних словах. Жестоко? Да. Но это был её способ держать их всех в тонусе, не давать страху парализовать.

Джина, прислонившаяся к дверному косяку, ведущему в коридор, скрестила руки на груди. Её карие глаза, обычно такие живые и теплые для Сета, сейчас были напряжены, сканировали тени в коридоре. Она вскинула бровь, подхватывая нить:

— Эд и Ливия, говорили большая стая дробится. Часть тянется вдоль побережья, на север. Их маршрут…

Она сделала паузу, подбирая слово,

— …отклонился. Мутировал, как и они. Но если они идут по берегу…

Она кивнула в сторону окна.

— …то этот город – логичная точка на карте голода.

Она посмотрела на Неву.

— Возможно, на обратном пути – или просто по пути – они сюда и завернут.

Она махнула рукой в сторону окна, где рев толпы стал чуть громче.

— А значит, — Нева закончила мысль, её голос стал еще жестче, как закаленная сталь, — эта милая компания у подъезда – не финальный акт. Это только первый аккорд. Стая будет расти. Как снежный ком из дерьма и костей.

Она затянулась сигаретой, её взгляд упал на Сета, который снова уставился вниз, словно загипнотизированный зрелищем коллективного безумия.

Сет медленно оторвал взгляд от окна, его глаза метнулись к узкой улочке внизу, где их верный автомобиль стоял, запертый грудой машин и тел, как рыцарь в капкане. На капоте уже копошились несколько фигур.

— А что… мы теперь… домой? — Он сглотнул ком в горле. — Пешком? Через… это?

Его рука дрожащим жестом описала дугу, охватывая весь видимый ад за окном.

Нева резко обернулась к нему. Движение было быстрым, как удар змеи. В её глазах вспыхнули холодные искры гнева, смешанного с презрением к слабости.

— Пешком? — Она фыркнула, и звук был похож на шипение раскаленного металла в воде. — Ну уж нет, принц. Эта тачка…

Её голос на мгновение дрогнул, потерял ледяную твердость, в нём проскользнула тень чего-то другого, глубоко запрятанного.

— …дорога мне. Не железо. Память. О…

Она запнулась, имя застряло в горле.

— Об Ароне.

Она выдохнула дым резко, словно выталкивая слабость.

— Поэтому план прост: находим пожарную лестницу на другой стороне этого склепа. Отвлекаем эту прыгающую мясную лавину. Уводим её подальше, как крыс за дудочкой. А потом – возвращаемся и забираем наше железное воспоминание.

Она бросила окурок на пол и раздавила его каблуком с таким усилием, будто давила голову мертвеца.

— Пошли. Некогда тут отдыхать и любоваться интерьером в стиле «постапокалипсис шик».

Её сарказм был острым, как бритва.

Она шагнула к входной двери квартиры. Стальная дверь, когда-то символ безопасности, теперь была лишь куском металла. Замок – обычный цилиндровый, но защелкнутый изнутри. И цепочка – короткая, толстая, туго натянутая в паз. Нева потянула дверь – цепочка натянулась, звякнув. Джина, автомат наготове, встала чуть сзади и левее, прикрывая её и контролируя коридор. Сет остался у окна. Он не просто стоял – он врос в пол, словно его ноги пустили корни сквозь паркет и бетон. Его взгляд был прикован к окну, к той массе лиц внизу. Качающиеся головы, пустые глазницы, разинутые рты с почерневшими зубами. Глухой, непрекращающийся хор хрипов и шелест сотен рук, тянущихся вверх, словно морские анемоны в грязном течении. Он видел не толпу – он видел свой личный кошмар, материализовавшийся за стеклом.

— Сет! — Джина окликнула его резко, но не громко. Голос требовательный. Он не шелохнулся. Не услышал? Или не смог оторваться?

— СЕТ! — Повторила она громче, с нотой тревоги. Никакой реакции. Он был в другом измерении, где правил страх.

Джина метнула быстрый взгляд на Неву, которая уже изучала замок, и рванула обратно к окну. Она схватила Сета за руку выше локтя, крепко, почти больно.

— Сет, пошли! Сейчас же! — Она потянула его. Его рука была вялой, холодной и влажной. Он сопротивлялся не физически, а ментально, как загипнотизированный кролик перед удавом. Его тело было тяжелым, инертным.

Нева выругалась сквозь зубы – коротко, грязно, с искренней яростью. Она оставила дверь, её шаги по осколкам были быстрыми и злыми. Она подошла к Сету вплотную. Не кричала. Не трясла. Её движение было молниеносным и безжалостно точным. Правая рука взлетела и со всей силы, с коротким замахом, шлёпнула его по щеке. Не пощечина в классическом смысле – это был удар-шок, резкий, оглушающий, как удар током. Звук – хлесткий, как выстрел бича – гулко прокатился по мертвой квартире.

— ОЧНИСЬ, ТРЯПКА! — её голос прорвался не криком, а шипящим рыком, полным презрения и ярости. — Ты нас тормозишь! Что с тобой?! Смотри на меня!

Он вздрогнул всем телом, как от удара ножом. Его голова дернулась в сторону. Он инстинктивно схватился за щеку – место удара горело, наливалось жаром. Медленно, с трудом, словно преодолевая невероятное сопротивление, он поднял глаза. В них не было обиды на удар. Был дикий, животный ужас, смешанный с прорвавшейся болью. Губы задрожали. Когда он заговорил, слова вырывались прерывисто, захлебываясь, как у тонущего:

— Моя… моя семья… Я… я