Цена весны. Книга 1 - Анна Рогачева

Я закрыла глаза и провалилась в тяжёлый, без сновидений сон, первый настоящий сон за эти сумасшедшие сутки.

Он зашёл через час. Тихо, даже не скрипнув дверью. Просто стоял на пороге и смотрел.

Она спала, свернувшись калачиком на краю кровати, чтобы не мешать мальчишке. Её рука держала Свейна за ладошку. Во сне она не казалась ни дерзкой, ни сильной. Просто женщина, которая пришла неизвестно откуда, чтобы лечить чужого ребёнка и сажать цветы.

Свейн спал и впервые за много дней спокойно, без этого ужасного кашля, от которого у Хильды темнело лицо.

Он стоял, глядя на них, и не знал, что чувствует. Эта женщина явно не из этого мира. Он поднимался к дубу и видел то, что осталось от её повозки. И видел, как она растворилась в воздухе прямо на его глазах. Растаяла, как мираж. Может, её послали Боги?

В его мире не было места таким женщинам. В его мире женщины рожали, старели, умирали. Они не приходили из ниоткуда с семенами и лекарствами, не требовали комнату с очагом и не отдавали последнее молоко чужому мальчишке.

Он шагнул к очагу и подбросил дров. Пламя взметнулось, и комната стала светлее. Она не проснулась. Он смотрел на её бледное, с тёмными кругами под глазами лицо, с губами, потрескавшимися от жара. Он вышел так же тихо, как вошёл.

Глава 5

Я проснулась от того, что кто-то дышал мне в лицо. Секунда паники и я поняла, кому принадлежит чужая рука на моей груди, и кто сопит рядом. Свейн, мой маленький больной, сосед по кровати.

Огонь в очаге почти погас, угли догорали, отбрасывая на стены слабый, умирающий отсвет. В комнате было достаточно прохладно, чтобы захотеть укутаться в одеяло. Свейн спал рядом, свернувшись калачиком. Хрипов почти не слышно, но… почти.

Потрогав его лоб, я ощутила жар, но не такой, как вчера, — сухой, обжигающий, от которого плавится мозг. Теперь это был обычный, бытовой жар, с которым можно бороться и не бояться страшных последствий.

— Ты настоящий боец, — прошептала я. — Молодец.

Я осторожно выпростала руку из-под одеяла и села, придерживаясь за край кровати. Голова кружилась, но уже не так, как вчера, когда мир плывёт и тебя тошнит от каждого движения. Осталось просто лёгкое головокружение. Горло саднило, тело ломило уже меньше, но температура не спадала.

— Парацетамол. Где парацетамол?

Я нашла блистер на столе, выдавила таблетку и проглотила, запив водой. Потом подумала и дала Свейну его четвертушку амоксициллина, и он сглотнул даже не просыпаясь, привык уже, спасибо за доверие.

Откинувшись на спинку стула, я уставилась на догорающие угли в очаге. Красные, пульсирующие, они то вспыхивали, то угасали, как моя надежда. И тут меня накрыло. По-настоящему, впервые за эти три дня, когда я держалась на адреналине и злости, на желании выжить. Горло сдавило, глаза защипало, и я не смогла сдержаться. Слёзы хлынули, заливая лицо. Я позволила себе эту слабость, потому что правда была проста и ужасна: я попала. По-настоящему, безвозвратно, навсегда. Дороги домой нет. Моей дачи, моего маленького уютного домика, моих грядок, моего супермаркета с шампунем и сыром — ничего этого для меня больше не существует. Я чужая в чужом мире, и даже если выживу, никогда не увижу ни Москвы, ни соснового бора за забором дачи, ни тёти Маши с её пирожками.

Я заплакала сильнее, вспомнив бабушку. Она вырастила меня, когда мать ушла за новым мужиком, а отца я и не знала. Бабушка вставала в пять утра и готовила, чтобы после работы могла водить меня на кружки, которые я так любила. Она работала на двух работах, чтобы прокормить и одеть меня.

Бабушка умерла, когда мне исполнилось семнадцать, прямо на кухне, с ложкой в руке. Я тогда пришла из школы, а она сидит за столом, голова упала на грудь, и каша на плите остывает. Хоронила я её одна.

И с тех пор я всегда была одна. Ни мужа, ни детей, ни родных. Коллеги, клиенты, конкуренты... И теперь, когда меня вышвырнуло в этот мир, я ничего не потеряла, и от осознания этого слёзы полились ещё сильней. Получается, я никому была не нужна. И, если быть честной с самой собой, и мне там никто не был нужен, по настоящему. Игорь? Нет, ему нужна была домработница, которая жила бы только для него, любимого. Работу? Я ненавидела свою работу. Квартира? Продажная, купленная на деньги, от которых пахло ложью. Друзей? Их не было. Были приятели по цеху, собутыльники по дебатам, случайные любовники. Никого, кто бы ждал меня с ужином и спрашивал: «Как дела, Лиз?»

Я вытерла лицо рукавом и всхлипнула в последний раз. Посмотрела на Свейна — он спал, разметавшись по подушке. На свои пакеты с семенами, которые ждали своего часа. Для чего-то же я здесь, в этом мире, нужна? У меня есть руки, голова, знания. Я могу сажать, растить, творить красоту там, где её нет. Я могу сделать этот мир лучше, вот хотя бы для себя и для этого мальчика. И это — то, что я всегда хотела. Не враньё в эфирах, не сделки с совестью, а настоящую жизнь, в которой мне найдётся место.

Я глубоко вздохнула, вытерла последние слёзы и сказала себе вслух, строго, как когда-то бабушка:

— Хватит реветь. Делать нечего — иди работай.

Два дня я почти не выходила из комнаты. Два дня я поила Свейна, кормила его с ложки, обтирала и давала лекарства. Мы с ним подружились. Сначала он, конечно, испугался, проснувшись однажды рядом с чужой тётей, но мы нашли с ним общий язык, чему я безмерно рада. Два дня я сама глотала парацетамол и добавила антибиотики, так как поняла, что без них мне не выбраться. Пила тёплую воду с лимоном, ела кашу, которую приносила Эльза, от которой у меня поначалу воротило, но потом я поняла, что это единственное, что держит меня на ногах.

Хильда приходила каждый день и подолгу сидела рядом со Свейном. Она рассказывала ему сказки про великанов и драконов, а он слушал, вытаращив глаза и ловя каждое слово, иногда засыпал, а она гладила его по голове и смотрела на меня с такой благодарностью, что у меня сжималось сердце.

— Ты его спасла, — сказала она однажды. — Если бы не ты…

— Если бы не ты, он бы умер ещё раньше, поверь мне. Мы с тобой молодцы,