Лепестки Павильона Хризантем - Виталий Хонихоев

Шлем. Поворот. Удар. Шлем. Поворот. Удар. Шлем… нет, сорвался! Почувствовал неладное, отыграл головой, развернулся, взмахнул мечом… мечом! Меч зацепился за бамбуковую жердь, я же скользнула вниз, воткнула нож в подколенный сгиб, рванула за руку на себя, повалила на пол и навалилась сверху, отбив ногой упавший меч. Гвардеец грузно завозился подо мной, но я уже подтянулась наверх и вогнала айкути в глотку, навалившись всем весом на рукоять. Он захрипел, выгнулся, обжигая меня своим дыханием, горячая струйка обожгла мне лицо… затих.

— Кто там⁈ — крик. Воин поднимает светильник, оглядываясь! Времени нет! Мчусь к нему, ныряя под одну жердь, перепрыгивая другую… он выставляет перед собой клинок, на нем нет маски на секунду я вижу молодое, почти мальчишеское лицо, он не видит меня, конечно же не видит, выставить светильник перед собой, ошибка новичка. Это я сейчас вижу его, а он видит только смутную тень в темноте… а значит будет рубить сверху вниз, их тут учат так делать. Ему нужно было выставить светильник перед собой, а самому отступить в темноту, так бы уже у меня были проблемы, но он выставил светильник перед собой и взмахнул своим мечом сверху вниз, если удар предсказуем, то и уйти от него не составит труда, а времени на второй взмах я ему не дам.

Взмах! Клинок описывает дугу и… падает на пол из ослабевшей руки. В этой стране не научились делать налокотники, а махать мечом если у тебя взрезан локтевой сустав, вены, артерии и жилы — довольно трудновато. Развернувшись — выбиваю светильник из его левой руки и отступаю в тень. Он больше не угроза. Если прямо сейчас перетянет руку — сможет даже выжить, но угрозы больше не представляет. Остался один светильник, но меня уже заметили, обо мне уже знают, не видят, пока еще нет, но уже знают, что кто-то убивает их со спины, а значит… короткий разбег, прыжок, толчок. Я снова лежу на балке, а сердце колотится так, словно вот-вот вырвется из груди. Дыши, Аяко.

Гортанные крики внизу, я вижу, как рассерженные жуки — стягиваются в центр, к единственному оставшемуся светильнику, их меньше, чем я думала, значит и девчонки Бай Лин на что-то способны, все же смогли сократить число противников. Жива ли эта паршивка?

Я выдыхаю весь воздух без остатка, ставя диафрагму на место, прикусываю язык, напрягаю живот и выдыхаю оставшиеся крохи. Страх — это маленькая смерть, я дам пройти ему над собой, под собой и через себя и когда я обернусь — там, где был страх — не будет ничего. Останусь только я. Вдох. Выдох. Еще раз. Жуки внизу — становятся спиной к спине, вглядываясь в темноту, а я — подношу к лицу ладонь и несколько раз сжимаю и разжимаю пальцы. Рука заметно подрагивает. Все же я переоценила возможности этого тела… оно и так быстрое, даже слишком. Сильное — слишком сильное для молоденькой девушки. Я вижу в темноте лучше, чем остальные, слышу дальше, двигаюсь почти бесшумно… но у всего есть пределы. Дыши, Аяко. Все только начинается.

Крики и шум прекращаются, девчонки Бай Лин отступили во внутренний двор, как мы и договаривались, в помещении стало заметно тише. Потоками барабанила вода по крыше, послышался стон раненого, кто-то из рассерженных жуков двинулся на стон.

Мальчишка все же сумел перетянуть руку… или просто не успел истечь кровью. Двое пошли к нему на помощь, за ними двинулись остальные, освещая путь светильником командира и оглядываясь по сторонам. Раненый был почти подо мной, а значит… значит…

Я смотрю на происходящее сверху и у меня в голове начинает формироваться безумная идея, совершенно безумная. Нет, говорю я себе, ни в коем случае, это же самоубийство. Да, на них тяжелая броня и они приучены рубить сверху вниз, а прямо сейчас — сами ослеплены своим же светильником, да они не ожидают такого, но только потому, что это форменное безумие и никак иначе. Но мысль отдается в висках нетерпеливым пульсом, не дает покоя. Ты можешь — говорит она, ты точно сможешь, такой удачный момент, посмотри вниз.

Замираю, вцепившись в балку и глядя вниз, они прямо подо мной, протяни руку и коснешься гребня на шлеме командира. Он держит в руке масляный светильник, а кто-то из его людей склонился над раненым, перетягивая ему руку. Кажется, я чувствую запах раскаленного ароматического масла из светильника. Можжевельник?

Закрываю глаза. Страх — это маленькая смерть. Осторожно вынимаю айкути из ножен. Мысленно измеряю расстояния между стоящими внизу воинами. Командир со светильником — в центре, другой, «лекарь» — рядом, стоит на одном колене над раненым. Остальные — вокруг, держат дистанцию, спиной внутрь, обнаженными клинками наружу. Все правильно, если противостоять угрозе извне. Вот только… я закрываю глаза. Первый удар придется нанести вслепую, чтобы глаза привыкли к темноте. Выждать секунду.

Падаю вниз! Удар! Светильник катится по полу и гаснет, а я открываю глаза, перекатываюсь вперед, не обращая внимания на крики и дергаю «лекаря» за шлем на себя, поворачивая ему голову набок и открывая полоску между шлемом и кирасой. Удар! Привычное ощущение горячей волны на руке. Вокруг кричат и размахивают мечами во все стороны, а я скольжу над самым полом и… взмах клинком. Со сдавленным возгласом падает воин с подрезанными сухожилиями, падает и тут же давится своим криком, хватаясь за глотку! Следующий! Вы не видите меня, вокруг вас неразбериха из бамбуковых жердей, вы вслепую машете своими мечами… а я вижу все. Орудую ножом как мясник на бойне, перехватив его обратным хватом, подрезаю сухожилия, вскрываю бедренные артерии, у упавших на пол — режу глотки. Снова. И снова. Крики. Кипятком обдает артериальная кровь, зажмуриваюсь, вытираю глаза, перехватываю нож. Звенит сталь, чей-то меч падает вниз. Кто-то все же взмахивает клинком над полом, поняв, что угроза идет снизу, но я перехватываю жердь рядом и толкаю в его сторону, сбивая с ног. Наступить на меч, рвануть за край шлема, удар. Сзади — захват, удар. Горячее дыхание вырывается из зияющей раны сбоку, обжигая пальцы, тяжелое тело наваливается сверху. Упасть, оттолкнуть мягкую массу в сторону. Удар. Шея. Колено. Пах. Удар.

Наконец все затихает, а я стою в сумраке, сжимая айкути так, что не могу сама разжать свои