Глаза старой ведьмы, или Сибирское наследство - Ирина Мур

— А если она похожа на Аграфену не только глазами?

Владислав слегка улыбнулся.

— Тогда Аркадию придется быть убедительнее.

Инна не ответила улыбкой. Перед ней лежала фотография девушки, которая сейчас летела через полстраны в Красноярск. Для Гордеевых фамилия Буровой была частью городской истории. Для самой наследницы город был чужим.

— Она может быть напугана, — сказала Инна. — Одна, после смерти бабки, с чужим адвокатом рядом. И вокруг люди, которые знают о ее семье больше, чем она сама.

— Напуганные люди быстрее ищут опору.

— Именно поэтому не стоит первым же движением показывать, что за помощь придется платить.

Аркадий снова посмотрел на фотографию. На этот раз задержался на лице дольше. Профессиональная привычка хирурга сработала автоматически: взгляд разбирал черты отдельно, замечал пропорции, искал то, что можно изменить без грубого следа.

— Я не буду ее загонять.

— И не надо, — ответил Владислав. — Она должна сама решить, что ей нужна помощь. Твоя задача — оказаться рядом в подходящий момент.

Инна провела пальцем по краю папки.

— Только помощь должна быть удобна прежде всего ей. Если мы слишком явно устроим все под себя, она это заметит.

Владислав с одобрением посмотрел на жену. Он ценил Инну именно за такие поправки: не мягкие, не добрые, а точные там, где мужская самоуверенность может не заметить грязный след.

— Учтем, — сказал он.

Телефон Аркадия коротко завибрировал. Он посмотрел на экран.

— Рейс сел.

Владислав не потянулся к своему телефону. Инна перевернула свой экраном вверх, но тоже не взяла.

Несколько секунд никто не говорил.

Артур поднялся с ковра и подошел к Владиславу, остановился у его кресла, положив голову рядом с подлокотником. Гордеев опустил руку и коротко коснулся черной гладкой шерсти. Артур замер. Не ластился, не просил. Просто занял место при хозяине.

За окнами неподвижно стояли сосны. А далеко по поселку начиналась та часть «Сосен», куда люди не любили ездить без причины. Там, на берегу Енисея, стоял дом Буровой. — Хорошо, — сказал Владислав. — Пусть город посмотрит на внучку. Аркадий убрал телефон. — А потом? — А потом, — сказал Владислав, — она должна увидеть, кто в этом городе умеет быть полезным. Инна поднялась первой. — Только не забудьте, что полезность не всегда вызывает благодарность. Владислав посмотрел на жену снизу вверх. — Благодарность переоценивают. — Тогда хотя бы не дайте ей повода для обиды, — ответила Инна. — Аркадий тоже встал. Он взял со стола снимок Ольги Буровой, посмотрел еще раз и положил обратно в папку. Разные глаза на плохой печати выглядели как фамильная отметка, которую Аграфена оставила городу вместо объяснений.

— Я буду в клинике до обеда, — сказал он. — Потом освобожусь.

— Освободись раньше, Мельников прямо с самолета повезет ее к нотариусу, — ответил Владислав. — Мне не нравится, когда первый день целиком достается чужому человеку.

— Он выполняет поручение Аграфены, — напомнила Инна.

— Именно, — ответил Владислав. — А мертвым ведьмам не стоит уступать времени больше, чем они уже забрали при жизни.

Инна ничего не сказала.

Аркадий поправил часы на запястье, привычным движением проверяя то, что не нуждалось в проверке. Потом взял смартфон и вышел из столовой.

Артур не пошел за ним. Пес остался возле Владислава, и в этом было больше семейной расстановки сил, чем во всех словах, сказанных за завтраком. Сын мог быть наследником, лицом сети клиник пластической хирургии, будущим хозяином городских договоров и колдовских семей. Но дом, собака, утренний порядок, тяжелые камины, склянки за стеклом и тишина под высокими потолками принадлежали Владиславу Аркадьевичу.

Инна остановилась у окна. Из столовой не было видно Енисея. Гордеевы специально жили так, чтобы не видеть воду каждое утро. Но сегодня она ясно представила другой дом: темные окна, сосны у забора, холодный берег, машину Мельникова у ворот и женщину из московского самолета, которой уже успели придумать место за несколькими столами.

В этом городе редко ждали человека просто так.

Обычно ждали будущую родню, будущую добычу или будущую проблему.

Инна посмотрела на свое отражение в стекле: светлые волосы, спокойное лицо, кольцо с молочным камнем у горла. Потом — на папку, оставленную на столе.

— Лена быстро не смирится, — задумчиво проговорила она.

Владислав поднял глаза на жену.

— Тогда ей помогут, медленно.

Инна чуть улыбнулась. Без тепла.

— Главное — не перепутать медленно с поздно.

Глава 6

У Лопатиных на кухне пахло кашей, молоком и дымом. Дым тянулся от служебной формы Артема, хотя она висела в прихожей за закрытой дверью. Марина говорила, что это уже часть семейного имущества: вместе с ипотекой, детскими рисунками на холодильнике и пакетом для мусора под раковиной. Артем каждый раз обещал отнести куртку в химчистку. Потом случался выезд, дежурство, чужая кухня, чужой гараж, чужая проводка, которая решила умереть вместе с огнем, и куртка снова пахла так, словно в квартире ночевал маленький пожар.

Миша сидел за столом в своей любимой пижаме с динозаврами и ковырял ложкой рисовую кашу с молоком. На планшете без звука шевелился мультфильм, Марина разрешила на десять минут, потому что утро уже треснуло по всем швам, а до детского сада оставалось меньше часа. Ребенок был босой, с вихром на затылке, с серьезным лицом человека, который твердо решил отделить изюм от всего остального в каше. Светлые волосы у него пошли в Марину, только лежать красиво не соглашались ни при каких обстоятельствах. Глаза были отцовские, серо-зеленые, внимательные и упрямые даже над тарелкой каши. От Марины ему достался широкий рот и привычка выражать недовольство всем лицом целиком, от Артема — подбородок, который даже в его пять лет обещал проблемы.

— Не выбирай, — приказала Марина. — Ешь вместе.

Миша вздохнул.

— Изюм мокрый.

— Каша тоже мокрая.

— Каша должна.

Марина строго посмотрела на сына поверх кружки. У нее было лицо, которому улыбка шла слишком легко, и поэтому Марина редко пользовалась улыбкой без необходимости: светлые волосы, собранные наспех, ясные серо-голубые глаза, высокий лоб. Открытые черты, от которых родители первоклассников поначалу ждали мягкости, но быстро понимали ошибку. В тридцать она выглядела моложе своих школьных отчетов и родительских собраний. Это Марину раздражало. Люди охотнее спорили с женщиной, которая казалась солнечной, пока она не начинала говорить с ними голосом учительницы, уже видевшей все варианты детского вранья и большую часть взрослого.

Артем улыбнулся, но тут же убрал улыбку, когда жена перевела взгляд на него.

На столе между ними лежал телефон. Экран был темным. До этого он дважды загорался: сначала сообщение от сослуживца, потом короткая строка из семейного чата Лопатиных,