Глаза старой ведьмы, или Сибирское наследство - Ирина Мур

где двоюродная тетка, обычно писавшая про давление, рассаду и скидки на сахар, сообщила, что самолет из Москвы сел. Внучка Буровой приехала.

Фраза была короткая, а кухня после нее стала тесной.

Марина не стала повторно открывать чат. Она и так знала, что там начинается: кто встретил, кто видел машину, правда ли Мельников, куда повезли, будет ли первым нотариус, почему Гордеевы молчат, кто поедет к дому у Енисея якобы случайно. В Красноярске любили делать вид, что новости распространяются сами, хотя каждый в нужный момент держал смартфон в руке.

— Миш, — сказала она, — доедай. Потом зубы.

— Я изюм есть не буду.

— Изюм тоже надо есть.

— Он как жук.

— Жуки полезные, — вмешался в разговор жены с сыном Артем.

Миша удивленно посмотрел на отца.

— Ты ешь жуков?

— На службе всякое бывает.

Марина со стуком поставила кружку на стол.

— Артем.

— Все, молчу.

Миша снова уткнулся в кашу. Дети быстро принимают странности взрослых, если странности не мешают им вытаскивать изюм из каши.

Марина встала, прошла к окну и поправила занавеску. На подоконнике стояли три горшка с толстянкой, стакан с карандашами и маленькая стеклянная банка с солью. Банку поставила мать Артема, когда Миша родился. Марина тогда спросила зачем. Свекровь ответила: «Пусть стоит». С тех пор банка стояла. Соль слежалась, крышка потемнела, но выбросить ее никто не решался.

Соль на окне. Красная нитка, пришитая к подкладке зимней куртки. Старые ключи в коробке из-под печенья. Черный пояс от дедовой дубленки. Две фотографии, которые не вешали на стену, но и не убирали далеко. Марина раньше злилась на эти вещи, считала их семейным хламом с претензией на силу. Потом родился Миша, и она сама поставила у порога маленькую миску с солью перед первым выходом с ребенком в поликлинику. Молодая ведьма быстро научилась не смеяться над защитой, даже самой слабой.

Смех вообще плохо сочетался с Лопатиными.

— Ты сегодня дома? — спросила Марина.

— До обеда. Потом надо будет в часть, — ответил Артем. — Если раньше не дернут.

— Сегодня дернут всех.

— Возможно.

Он говорил спокойно. Слишком спокойно для человека, который спал после последней смены только три часа и теперь смотрел на собственную кухню так, словно выбирал, что успеет вынести из огня первым.

Марина вернулась к столу.

— Мне не нравится это «возможно».

— Мне тоже многое не нравится.

— Артем.

Муж посмотрел на сына.

— Миш, сходи выбери футболку. С машинкой или с ракетой.

— Я кашу не доел.

— Оставь.

Миша быстро соскользнул со стула. Ложка звякнула о тарелку, босые пятки прошлепали по коридору. Вскоре из детской комнаты донесся звук выдвигаемого ящика, потом падение чего-то мягкого.

Марина дождалась, пока ребенок уйдет достаточно далеко, и только тогда сказала:

— Не смей делать вид, что все под контролем.

Артем откинулся на спинку стула. На нем была простая темная футболка, спортивные штаны, влажные после душа светлые волосы. В тридцать два он выглядел человеком, которого жизнь несколько раз била по лицу без личной неприязни, просто по ходу службы: крепкая шея, широкие плечи, светлая щетина, упрямый рот, нос с едва заметной неровностью, серо-зеленые глаза под тяжелыми веками. Красивым его можно было назвать только после паузы, сначала замечались сила, усталость и привычка не отходить от опасного места, если там еще кто-то остался. Сегодня это было особенно заметно.

— Под контролем ничего нет, — признал он. — Но есть понимание порядка действий.

— Это разные слова для одного самообмана.

— Нет. Самообман — это сказать, что ведьмы Буровы к нам больше не имеют отношения.

Марина нервно сжала пальцы на спинке стула. Она была учительницей младших классов и привыкла к детским голосам, жалобам родителей, отчетам, потерянным шапкам, дракам из-за дорогих маркеров и фразам «он первый начал». В школе она умела говорить так, что третьеклассники переставали спорить. Дома это удавалась хуже. Старые родовые договоры не укладывались в расписание, их нельзя было вынести в родительский чат и закрыть голосованием.

— Веселена сбежала тридцать лет назад, — сказала она.

— Да.

— Аграфена умерла.

— Да.

— Ольга выросла в Москве. Она может вообще не знать, кто такие Лопатины.

— Ей расскажут.

— Кто?

— Мельников. Гордеевы. Нотариус. Любая тетка с телефоном и семейной памятью до десятого колена. Все знают про контракт.

— Все знают слова, — не согласилась Марина. — Не все знают, что они значат.

— Для нас это хуже.

Артем взял ложку и провел черенком по краю стола, словно выравнивал невидимую линию. На среднем пальце у него темнел старый след от ожога, на запястье — тонкий шрам, про который Марина никогда не спрашивала. В семье Лопатиных хватало шрамов с понятными объяснениями и с такими, где объяснение только мешало спать.

— Раб Лопатин при Буровой должен быть обязательно, — сказал он. — Это знает весь город. Если Ольга войдет в дом Аграфены, ей очень быстро объяснят, как Лопатины связаны со старой фамилией. Спрятать сам контракт нельзя. Спрятать можно только Мишу.

Марина резко повернулась к нему.

— Значит, ты все-таки что-то решил.

— Я решил давно.

— Ты решил один.

— Нет, Марина. За нас решили раньше.

Она хотела ответить, но из комнаты донеслось Мишино бормотание: он разговаривал с ящиком, с футболками или с динозавром на пижаме. Марина выждала, пока голос снова ушел в невнятное напевание.

— Истинный раб Ольги Буровой — Миша, — сказала она одними губами.

Артем посмотрел на дверь и тоже приглушил голос.

— По договору — да.

Слово «раб» на этой кухне каждый раз звучало чем-то чужим, как принесенный с улицы грязный снег. Им хотелось не пользоваться. Его хотелось заменить: связанный, должник, человек рода, старое обязательство. В городе так и делали, когда говорили при посторонних. «Лопатины при Буровых», «старая служба», «родовой долг». Красивые слова не меняли главного: если Бурова отдавала приказ нужному Лопатину, тот исполнял. Не из уважения. Не из страха. Просто исполнял. Не мог не исполнить.

— Ты будешь изображать его? — спросила Марина.

— Буду.

— И ты думаешь, получится?

— Должно.

— Должно — плохое слово.

— Другого нет. В городе знают только общий контур договора. Ведьмы Буровы, колдуны Лопатины, древний контракт, должны быть хозяйка и ее раб. Тонкости никто не любит. Гордеевы знают больше остальных, но и они не читали этот договор. Им достаточно увидеть взрослого Лопатина рядом с Ольгой и решить, что все идет по старому порядку.

— А если Мельников что-то раскопал?

— Мельников может знать многое. Но он не Лопатин и не Бурова. И он из Москвы. Он не будет лезть в наши красноярские дела.

Марина медленно села напротив.

— Не говори загадками.

— Я говорю, как могу.

— Говори проще.

Артем кивнул.