Глаза старой ведьмы, или Сибирское наследство - Ирина Мур

женщина в сером платье, с гладко убранными волосами и маленькими серьгами с белым жемчугом. На стойке лежали календарь, телефон, несколько ручек в тяжелой подставке и хрустальная вазочка с конфетами.

Секретарь подняла глаза и кивнула.

— Антон Игоревич.

Приветствие прозвучало вежливо, но без улыбки.

Потом секретарь посмотрела на Веру: лицо, глаза, сумка в ее руках.

Вера знала этот взгляд. Так смотрели на хрустальный шар и череп, стоявшие на столе колдуньи Аделаиды, клиенты. Они не просто видели предмет, а сверяли увиденное с ожиданием.

— Павел Андреевич вас ждет, — добавила молодая женщина.

Кабинет нотариуса оказался просторным и темным от дорогой солидной мебели. Большой стол, шкафы с папками, толстые книги за стеклом. На столе стоял тонкий монитор, развернутый в сторону нотариуса, и лежала плоская клавиатура.

Рядом с окном стоял высокий сейф. На подоконнике — фикус с мясистыми блестящими листьями, в тяжелом горшке. Вера посмотрела на растение дольше, чем на сейф. В кабинете все было ухожено с одинаковой сухой добросовестностью: бумаги, дерево мебели, растение.

Павел Андреевич Гольц поднялся из-за стола.

Невысокий, сухой, лет пятидесяти. Седые волосы аккуратно подстрижены, костюм темно-синий, красный галстук без рисунка. Узкое лицо, тонкие губы, светлые прозрачные глаза. На правой руке — кольцо из матового металла, простое и неприятно старое на вид.

— Антон Игоревич, — сказал он.

— Павел Андреевич.

Мужчины обменялись рукопожатием. Гольц сделал это так, как человек касается предмета, который обязан взять по процедуре, хотя не хотел бы держать дольше необходимого. Адвокат вел себя так, словно этого не заметил.

Потом нотариус повернулся к Вере.

Он не стал улыбаться. Не произнес ничего лишнего для найденной наследницы, вокруг которой уже четыре месяца шло наследственное дело. Просто посмотрел: лицо, глаза, снова лицо. На глазах девушки его взгляд задержался.

— Ольга Веселеновна, — наконец сказал Гольц.

Не вопросом.

— Павел Андреевич.

— Прошу.

Вера села в кресло напротив стола. Сумку поставила на колени. Мельников сел рядом, немного сбоку.

Гольц вернулся за стол.

— Ваши документы.

Она достала паспорт на имя Ольги Буровой, свидетельство о ее рождении, копию документов о смерти Веселены и те листы, которые Мельников велел держать сверху. Выложила все перед собой, затем подтолкнула к нотариусу.

Гольц надел очки. Проверял он долго: фотография, номер, дата выдачи, печати. Все это время Вера смотрела на его руки. Сухие пальцы. Ровные ногти. Часы на темном ремешке. Кольцо. Руки человека, который привык не торопиться.

Никакой магии не происходило. Не гас свет. Не холодело в комнате. Не шевелились бумаги. Нотариус не произносил формул и не касался кольцом печатей. После московской свечи, горевшей вниз головой, это отсутствие зрелища выглядело странным.

Потом нотариус придвинул клавиатуру, набрал серию и номер паспорта и ввел в систему. Проверка выглядела до смешного обычной: не свеча, не перстень, не черный камень, а государственная база, которая должна была подтвердить, что документ, выданный на имя Буровой Ольги Веселеновны, существует.

Ответ появился быстро. Гольц сверил экран с паспортом и посмотрел на Веру.

— Документы соответствуют материалам наследственного дела. Я признаю их действительными.

Мельников молчал. Вера тоже.

— Я задам несколько вопросов, — продолжил нотариус. — Отвечайте в пределах того, что вам действительно известно.

Это было сказано очень мягко. Вера не поверила. У людей, которые умеют задавать нужные вопросы, мягкость заменяет нажим.

— Вы ранее бывали в Красноярске?

— Нет.

— С Аграфеной Матвеевной Буровой лично встречались?

— Нет.

— Ваша мать поддерживала с ней связь?

— Нет.

Гольц записывал коротко, не поднимая головы.

— Веселена Павловна рассказывала вам о семье?

Вера на секунду опустила взгляд на край стола. На полировке обнаружилась тонкая царапина. Единственная заметная неровность во всем кабинете.

— Мать не любила говорить о Красноярске.

— О причинах отъезда она говорила?

— Нет.

— Об Аграфене Матвеевне?

— Только имя. Фамилия. Что ее мать осталась в Красноярске. Что у них плохие отношения.

Гольц поднял глаза.

— И все?

Вера выдержала паузу. Не долгую. Достаточную, чтобы ответ не показался выученным.

— Последние годы мать болела. Я знаю только то, что осталось в документах и ее отказ рассказывать больше.

Гольц посмотрел на нее еще несколько секунд.

Вера не добавила ничего.

Добавлять было опаснее, чем молчать. В кабинете Аделаиды она не раз вытягивала клиентов именно на своем правильном молчании. Человек произносил безопасную фразу, пугался паузы и начинал объяснять. В объяснении всегда появлялась щель. Через нее потом можно было зайти куда угодно.

Гольц не стал объяснять за нее. Он сделал пометку в своих записях и проговорил:

— Это ожидаемо.

Вера почувствовала, как внутри что-то облегченно сдвинулось: ничего не пришлось защищать.

— В обычной части процедуры препятствий нет, — сказал Гольц. — Но дело Аграфены Матвеевны не относится к простым.

— Павел Андреевич, — тихо произнес Мельников.

Гольц сначала молча дописал строку в своем листе, закрыл папку и только потом посмотрел на адвоката.

— Антон Игоревич, я помню ваши замечания к завещательным распоряжениям Аграфены Матвеевны.

— И?

— Они останутся при вас.

Мельников слегка улыбнулся.

— Вы не считаете их существенными?

— Я считаю существенным дело, которое веду. А ваши замечания — полезными. Иногда.

Последнее слово Гольц произнес ровно. Так ровно, что оно почти совсем не отличалось от вежливости.

Внезапно секретарь за дверью что-то уронила. Звук получился короткий и глухой.

Вера сидела неподвижно. Она не поняла, о каких замечаниях шла речь. Поняла другое: Мельников здесь не главный. Его слушали, пока это помогало делу. Остальное оставляли при нем.

— Сейчас нужно подать заявление о принятии наследства, — сказал Гольц. — Текст подготовлен.

Он достал лист и развернул к ней.

Вера взяла бумагу. Обычный плотный лист нотариального бланка. Черный печатный текст. Никакого запаха старой ведьмы, никакой тайной отметки, никакого предупреждения. Государство разговаривало своим языком: гражданка такая-то, умерла тогда-то, наследник такой-то, прошу принять.

Я, Бурова Ольга Веселеновна…

Вера читала медленно.

В самолете она много думала о деньгах Аграфены. Деньги были абстрактными и потому терпимыми. Их можно было мысленно делить, прятать, переводить отчиму, превращать в новую жизнь. Заявление о принятии наследства сделало все настоящим.

Гольц положил перед ней ручку. Металлическую, тяжелую, с темной вставкой у колпачка.

Вера расписалась: О. В. Бурова.

Рука не дрогнула. Это ей понравилось.

Гольц забрал лист, проверил подпись и поставил печать. Штамп опустился с глухим коротким звуком. Потом нотариус расписался сам.

Вера смотрела на край стола. До этой минуты ее роль держалась на паспорте, билете и Мельникове. Теперь к ней добавился нотариальный лист. Бумага ушла в папку, папка — в дело, дело — в порядок, который не интересовался, насколько хорошо человек спал ночью и свое ли имя вывел внизу страницы.

— Заявление принято, — сухо