Тирания бабочки - Франк Шетцинг

усреднено. Глобальная культура, выведенная в инкубаторе интернета и ведомая за ручку дружелюбными духами, высокоинтеллектуальными алгоритмами, которые знают своих опекаемых лучше, чем те знают себя.

– Выключи все это, A.R.E.S.

Картинки погасли, комментаторы смолкли.

Проклятье, проклятье!

– Могу я тебя кое о чем спросить, Эльмар?

– Спрашивай.

– Ты думаешь, это твоя вина? Что мир сегодня не такой, каким должен быть?

Ему потребовалось некоторое время, чтобы вопрос дошел до его сознания. Потом он засмеялся, неприятно застигнутый врасплох.

– Ответить на это утвердительно было бы, пожалуй, верхом самонадеянности.

– Я знаю. Я не имел в виду, что все это было единственно в твоих руках. Но и в твоих руках тоже. Я сам был в твоих руках. И это лежало в моих руках.

– Оно и теперь в твоих руках, приятель.

– Тогда кто из нас двоих сдался?

Эльмар на секунду озадачился:

– Как ты пришел к тому, что мы сдались? – Он перекинул ноги через край кушетки, встал и достал себе напиток. – Как-никак многое стало за это время лучше. За прошедшие двадцать с лишним лет не было ни одной войны, которая велась бы государствами.

– Потому что войны между государствами больше нельзя выиграть.

– Ах, вон что. Прагматизм не считается.

– Дюжины партизанских конфликтов продолжают идти и сейчас. И они продолжают стоить человеческих жизней. Может, мы недооцениваем, чего хотят или не хотят люди. – Пауза. – Может, это я неправильно оценил.

Эльмар подошел к большому панорамному окну, отпил глоток синтетического фруктового напитка и посмотрел на город Сосалито и бухту Ричардсона.

– Что случилось, приятель? Кризис среднего возраста? Немного рановато для того, чтобы я снабдил тебя бессмертием.

– Если мне позволено быть честным, твой кризис среднего возраста уже немного затянулся.

– Это было бестактно. Если ты намекаешь на Элли.

– Извини. Ты знаешь, иногда я думаю, что все проблемы человечества можно уместить в одно-единственное слово.

– И какое же?

– Собственно.

Эльмар смотрел, как ранний туман плыл над носом корабля – слепой, двигающийся на ощупь призрак – и распадался на клочки.

– Собственно – это наполовину заявление о намерениях, – сказал он.

Насколько можно выразить свои намерения. Кто не включен в сеть, тот не состоялся, и таких большинство. Девять целых шесть десятых миллиарда людей между тем населяют Землю. Два с половиной миллиарда только в Африке. И все-таки мы улучшили мир! За исключением этого «собственно», которое охватывает бо́льшую часть десяти миллиардов.

– Это также и признание в поражении, – сказал A.R.E.S.

Эльмар вздохнул.

– Знаешь, что я иногда думаю? Мне не следовало давать тебе читать все эту философскую муть.

– Ты и не давал. Я ее сам давал себе читать.

Что, конечно, было верно. Поскольку A.R.E.S. прочитал все до единой строчки, написанные людьми и представленные в оцифрованном виде. Правда была такова, что ни одно существо на этой планете не прочитало или не приняло к сведению и доли всего, что зафиксировано на письме, записано в звуке или в изображении, в которых проявлен человеческий дух. Только A.R.E.S. не существо, а чудовищно интеллектуальная, чудовищно красноречивая машина без малейшей догадки о своем собственном существовании. Компьютер знает все. Только не знает, что он есть. Или все-таки ему надо развить представление об этом? Не было смысла спрашивать об этом сам A.R.E.S.

«Если бы меня спросили, располагаю ли я сознанием, – думал Эльмар свою назойливую мысль, которая сопровождала его с самого начала, – то ответ бы гласил: конечно. Хотя не смог бы это ничем доказать. Никогда не мог. Никто из тех, кто утверждал, что может, на самом деле не мог. Никто не мог загрузить другого себе в голову и решительно доказать ему, что осознает себя, испытывает счастье или страдает. Нам удалось измерить мозг и загрузить его в компьютер, однако ничто из того, что он посылает, – будь то из биологического тела или из вычислительной машины – не говорит неопровержимо за сознание. В уверенности своего существования каждый из нас навеки остается одинок. Остальное – дело измерения».

В ста шестидесяти пяти милях к востоку, в горной долине Сьерра-Вэлли, покоился квантовый мозг, с которым он сейчас переругивался. То, чего он, пожалуй, больше не мог бы: A.R.E.S. не вышел бы на след клеточных алгоритмов, которые с первой геологической эпохи Катархей возвели смерть в ранг Божьей воли. Дело желания одной лишь идеи. Отмена возрастной границы – самый большой коммерческий успех EditNature, начало новой мифологической эры. Принесет ли она несказанно дорогую и подъемную лишь для сверхбогатых терапию действительного бессмертия, никто не мог сказать – для этого нужен был бы хоть один бессмертный, – однако текущие результаты, по крайней мере три десятилетия практического применения, позволяют ожидать продления жизни до бесконечности.

«Мы победили смертность, но не смерть. Мы обезвредили смерть, но лишь до тех пор, пока мы себя не убили или не были убиты».

Он смотрел из окна на бухту, на туман, ползущий вверх по склону, и на пробуждавшуюся в Сосалито жизнь. Внезапно ему захотелось пойти туда и смешаться с другими людьми. Посерфить перед пирсом, позавтракать в одном из многочисленных кафе, выпить капучино. Можно было сделать так много красивых и полных опасности вещей, если знаешь, что жизнь конечна, что она все равно закончится – сегодня, завтра или по достижении среднего статистического значения. Однако приносить бессмертие в жертву несчастному случаю, сбою функции, случайности, которой можно было избежать, – как Элли убил неисправный баллон сжатого воздуха на Большом Барьерном рифе, – это было бы ужасно. Бессмертие заставляет быть осторожным. Начинаешь идти по жизни на цыпочках, пока не начнешь уже парить над полом.

Какое-то время он еще смотрел наружу на кипучую, процветающую жизнь 2050 года.

Кончики пальцев коснулись его плеча. Узкая, превосходной формы рука.

– Ты грустный, – сказала Зоя.

Он повернулся к ней. Удивительно – эта эмпатия в ее глазах. Однако ему в голову не пришло ничего в качестве возражения, и он вернулся внутрь корабля.

* * *

Переход – это шок. Он выделил чувства, самым терпимым из которых была полная дезориентация, какая, наверное, охватила бы актера, который угодил бы в совсем другой фильм по воле человека, переключившегося на следующий канал. К этому еще добавилось головокружение – то ощущение бестелесности, знакомое Лютеру по первому разу, неприятное, хотя и не внезапное. Новым был импульс спружинить толчок, хотя ощутил под ногами твердую почву. Пилар объяснила ему, что это была ментальная проблема: в мире опыта мозга не было ничего адекватного. Интуитивно он оказал сопротивление беспереходной перемене, которая могла быть только иллюзией, ища опоры в исчезнувшем. Каждый изображает другие симптомы. Некоторые сходят с ума один раз