Огонь и Железо - Владимир Валериевич Стрельников

на поясах. Никто не двигался. Затем, почти одновременно фон адмираль и старый индеец пошли навстречу. Вождь расстелил на песке чистую белую тряпицу и выложил на неё содержимое короба: несколько лепёшек, похожих на хлебные, керамическую пиалу (куда плеснул тёмной жидкости из глиняного кувшинчика), и дымящуюся трубку. Затем выпрямился с непроницаемым лицом.

Ребус был нехитрый. Фон Вольф с поклоном разломил лепешку, откусил от неё приличный шмат и запил жидкостью, напоминавшей кисловатое пиво. Затем поднял трубку. Запах горящего табака вызвал бурю ассоциаций. Вспомнил кадры какого-то фильма, набрал полный рот дыма и выпустил тремя мелкими клубами: вверх, вниз и прямо перед собой. Вождь с непроницаемым лицом принял трубку и повторил ритуал. А затем сделал широкий приглашающий жест, показывая куда-то вглубь тропических зарослей.

— Пошли, ребята! — бросил через плечо фон адмираль. — Стиг, Кларк — на охране. Оружие не брать.

Но, увидев, что Николай собрался отстегнуть кобуру, передумал:

— Отставить! Взять. Всё.

Морпехи споро разобрали оружие и построились в корявую колонну по три. «Блин! А строевая-то забывается!» — с горечью отметил Волк. Это был огромный минус на случай тесной рубки в строю. Двинулись следом за краснокожими. Они, по сравнению с мускулистыми коренастыми германцами, при почти равном росте, смотрелись тощими подростками. Но держались крайне независимо и невозмутимо.

Оставленные на охране шлюпок завистливыми взглядами проводили десант. Вестгот Стиг с обидой произнес:

— Вот «непруха»! Если уж начнёт не везти, так во всем.

Ещё со времён акульей ловли его накрыла полоса неудач — то рыбина откусит крюк с наживкой, то отцовский топор уронит за борт. А во время зенитного боя его аркебуз дал подрял три осечки. Чего не должно было быть в принципе. Стрелок сорвал ближайшую веточку, смахнул диковинные листья и принялся уныло ковырять завитушки на ложе своего «капризного» оружия.

— Да ладно, не переживай! — попытался утешить норманец Кларк из Кангарда. — По-моему, фон адмираль просто назначил первых, кто попался на глаза. Ну, может, учёл ещё, что я сигнальщик.

Он взял флажки и засемафорил на эскадру, сообщая об уходе десанта. Экипажи, и так всё видевшие, начали возмущаться:

— Да что же это такое! А здесь не люди, что ли остались?! Нам по твердой земле неохота, что ли, походить?

— Мало того, что на берег уплыли, так ещё и ушли куда-то!

— А нам тут теперь до второго пришествия сидеть?!

— Вот свиньи-то!

— Хоть бы шлюпки сюда перегнали!

— Да им разве до нас? Увидели местных и тут же к бабам помчались!

Упоминание о бабах задело всех за живое. Через некоторое время Стиг с Кларком с удивлением увидели, как на кораблях распускают кливера и выбирают якоря. Суда самым малым пошли к берегу. Но в нескольких десятках ярдов от кромки прибоя «Виктория», «Ника» и «Кальвадосская стрела» сели на мель. Лишь лёгкий «Попрыгунчик» всё ещё плясал на волнах. С него вновь торопливо отдали якорь.

— Стиг, Кларк! — взвыло сразу несколько глоток. — Перегоните нам шлюпки! Не вплавь же добираться!

— Капитан! — обратился к Грэгу Огюстен. — А как же теперь снять эскадру?

— Ерунда. Видишь линию пляжа? Это всё заливается водой во время прилива. Так что корабли сами всплывут. Останется лишь отвести их подальше. Примерно туда, где мы раньше стояли.

Дозорные, хоть и опешили при виде самоуправства, но всё же направились к ближайшей шлюпке. Вдруг лейтенант Брантон закричал с «Кальвадосской Стрелы»:

— Стоять! Фон коммандэры не разрешали высадки остальных экипажей!

Моряки дисциплинированно замерли. Но тут на плечо лейтенанта легла рука, и сзади вкрадчиво осведомились:

— Но ведь они и не запрещали?

Брантон на мгновение растерялся, и этого оказалось достаточно.

— Шлюпки к судам! — зычно гаркнул из-за спины лейтенанта здоровенный норик Карл, десятник морской пехоты. — Запрета на высадку не было!

— Сэр лейтенант, я подстрелю вам самую толстую птицу! — обратился к Брантону арбалетчик Эрни из Крюсьена.

— А я лично зажарю её для Вас на вертеле! — поддержал кок.

Брантон лишь со вздохом отмахнулся. Не дожидаясь шлюпок, морпехи попрыгали в воду и вплавь направились к берегу. В экипажи-то их отбирали как раз по этому принципу — чтобы при всех доблестях храбров ещё и плавать умели. Через некоторое время на берегу уже полыхали костры, а из пращ массово били попугаев. На шлюпках переправили бочку с остатком кальвадоса и пустые ёмкости для пресной воды. Благо чистый ручей обнаружили неподалеку. С радостным остервенением люди разделывали подшибленных птиц и насаживали тушки на вертелы. Вскоре восхитительный запах жаркого поплыл над побережьем. Некоторые не выдерживали и впивались зубами в ещё сырое горячее мясо. Через час пиршество было в разгаре.

* * *

Меж тем десант уходил всё дальше. Визжащие, орущие и шевелящиеся тропики подавили европейцев первобытным величием. Даже самые глухие углы Кальвадоса казались ухоженным садом по сравнению с тем, что окружало сейчас. Вокруг смыкались настоящие зелёные стены, в глубине которых ощущалась ещё более агрессивная жизнь.

Фон адмираль привычно отмечал диковинные лианы, невиданных насекомых, птиц и зверюшек, но мыслями был далёк от Америки. Он словно вновь перенёсся в Шансон. Видел замок и спешащие в него обозы с торфом и продуктами, слышал звон молотов в кузне оружейного цеха. А главное, чувствовал на плечах нежные сильные руки Сусанны. Сейчас он готов был отдать всё на свете, лишь бы хоть на минуту оказаться с ней и детьми. Всепоглощающая любовь вдруг прорвала путы сознания и заполнила его всего, без остатка. Нежность к далёкой супруге, милой, любящей и желанной, захлестнула так, что, казалось, кожа могла лопнуть под этим напором.

Ну почему, почему он был таким идиотом?! Долгожданное счастье жило бок о бок с ним пятнадцать лет. А он всё куда-то рвался. Стремился к придуманным целям. Зачем? Владимир изо всех сил стискивал челюсти, грозя обкрошить зубную эмаль, но не находил разумного ответа. Даже разлуки не образумили его. Да и были ли они? Когда-то в детстве уезжал в пионерские лагеря, где впервые познал силу расставания. Но любимая мать приезжала чуть не по два раза в неделю. Затем, после переноса в Митгард, нужно было выжить. Так что тоски не было. А его первая настоящая любовь, леди Вероника, вскоре оказалась женой доблестного сэра «Айвенго». А это, знаете ли, абсолютно не то! Там постоянно чувство вины присутствовало... Даже Троянская война ничему не научила. Ведь он тогда был поистине одержим жаждой