Я - Красный сын - Николай Миронов

— Есть, — ответил Черкасов.

Никакой бессмысленной борьбы с режимной частью тут не требовалось. Если советский режим встроить в технологию правильно, он переставал быть тяжелыми кандалами на ногах исследователя и становился жестким, прочным внешним каркасом. Полезным для удержания дисциплины. По крайней мере, на этом этапе.

Первый рабочий час нашей группы ушел не на суетливую работу руками, а на жесткое распределение зон ответственности:

Пичужкин получил всю электрическую часть: расчет схемы формирователя, подбор номиналов радиодеталей, проверку стабильности выходного сигнала.

Лозовой — монтажную практику: он должен был оценивать, насколько удобно технику паять плату, где человек на конвейере неизбежно начнет косячить от усталости.

Рейзман — химию и материаловедение: фольга, бакелитовые лаки, едкие растворители, адгезия, теплостойкость и токсичность газов при травлении.

Анисимов — механику и общую технологию: режимы сверления гетинакса, зачистка поверхностей, специфика пайки, крепежные зажимы и станочные приспособления.

Кравцова — документальную матрицу: составление фактических монтажных карт, координатных таблиц и кодировку элементов.

Черкасов — строгий учет, сохранность материалов, допуск и защиту нашей лаборатории от межучасткового хаоса.

Когда я закончил говорить и обвел взглядом комнату, в лаборатории воцарилась глубокая тишина. Они впервые отчетливо услышали, что от них требуют не просто послушно выполнить очередное казенное распоряжение начальства. От них требовали сломать их многолетние профессиональные привычки.

— Вопросы? — спросил я, опираясь ладонями о верстак.

Первой подняла руку Рейзман:

— Иван Петрович, кто из членов группы имеет официальное право остановить текущий эксперимент?

Хороший вопрос.

— Любой из нас, Анна Марковна, — ответил я без колебаний. — Любой, кто визуально или по приборам зафиксирует риск порчи оборудования, дефицитного материала или искажения конечного результата.

Серго резко повернул голову в мою сторону, его брови взлетели вверх:

— Любой, Петров? Вы не слишком ли много воли даете подчиненным?

— Любой, товарищ Берия, — подтвердил я, глядя куратору в глаза. — Но с одним жестким условием. Факт остановки опыта фиксируется в журнале Черкасова немедленно. Кто остановил, в какую минуту, какую именно аномалию заметил и что конкретно предлагает перепроверить. Никаких субъективных «мне показалось» без письменной записи. Остановка без занесения в протокол будет расцениваться как саботаж.

Рейзман удовлетворенно кивнула. Ей, как лабораторному работнику, такая жесткая протокольная логика была абсолютно понятна.

Анисимов спросил следом:

— Иван Петрович, а если я через неделю изучу вашу монтажную карту и скажу, что она абсолютно не годится для реального цеха? Что рабочие её проклянут, и вас вмести с ней?

— Скажете, товарищ Анисимов. Но не просто «не годится», а с четким указанием причины.

— Причина может быть самой бытовой. Скажу: мастеру неудобно руку держать при пайке этого узла.

— Это и будет технологическим аргументом. Тогда мы перерисуем трассировку дорожек. Главное — объясните мне, кому именно неудобно: усталому мастеру на конвейере, технику ОТК при проверке, или начальнику цеха, который просто не хочет менять привычные амбарные журналы.

Анисимов коротко, хрипло усмехнулся и удовлетворённо кивнул:

— Понял вас. Договорились.

Лозовой спросил чуть тише, подавшись вперед:

— Иван Петрович, а если я в процессе работы вдруг увижу, как сделать дорожки проще? Как оптимизировать схему?

— Говорите Пичужкину или напрямую мне. Но руками в железо и в лак лезете только после того, как Кравцова внесет официальную отметку об изменении в рабочую карту.

— Даже если улучшение очевидно с первого взгляда? — удивился парень.

— Особенно если оно очевидно, Лозовой. Самые «очевидные» предложения, сделанные на коленке без фиксации в документах, потом никто в стране не может повторить на серийном заводе. Мы пишем стандарт, а не занимаемся творчеством.

Молодой инженер вздохнул, но в его глазах не было обиды.

Пичужкин задал последний вопрос:

— Иван Петрович... А если в итоге нашего месячного прогона окажется, что старая навесная схема по стабильности параметров все-таки лучше нашей печатной платы? Что тогда?

Суровый вопрос.

Я посмотрел на ведущего конструктора максимально серьезно:

— Значит, старая навесная схема действительно лучше, Пичужкин. И мы честно признаем это в итоговом отчете на самый верх. Мы здесь собрались не для того, чтобы любой ценой доказать мою личную правоту или ублажить мое самолюбие. Мы ищем работающий, надежный способ производства для оборонной промышленности великой страны. Нам нужна истина, выраженная в цифрах осциллографа, а не красивая иллюзия успеха.

Эти слова им явно понравились. Я уловил это по едва заметным маркерам: расслабились плечи, люди перестали судорожно сжимать пальцы. Напряжение в лаборатории спало. Для людей, выросших внутри суровой системы, где любая ошибка каралась не просто выговором — право на честный научный эксперимент и признание неудачи без страха за свою жизнь было почти немыслимой роскошью. Они поняли, что я играю в долгую.

С1-1 — Электронный осциллограф. Первоначально прибор назывался С1-1, а в 1957 году его наименование изменили на ЭО-7.

Глава 45. Алгоритм воспроизводства II

Серго Берия отлично уловил перемену в настроении коллектива. Он покачал головой, тихо заметив:

— Смелые обещания, Петров. Но вы ведь понимаете, что за такие признания неудач можно легко сменить климат?

— Если я не дам им права на ошибку, товарищ Берия, они начнут скрывать от меня мелкий брак в процессе работы, — ответил я. — И в итоге этот скрытый брак саботирует нам финальный стенд. Мне нужен контроль над процессом, а не красивые иллюзии.

— Хм. — Серго не стал спорить. С логикой было спорить глупо.

Первые пробные тест-полосы мы начали делать в тот же день. Я умышленно не стал откладывать работу на завтра. Мне нужно было немедленно заземлить людей, перевести их из режима обсуждения грандиозных планов в режим малого, рутинного физического действия, которое навсегда выбьет из их голов ощущение, что мы занимаемся фантастикой.

Кусок фольгированного желтого гетинакса был жестко зажат в тисках на верстаке. Рейзман, натянув резиновые перчатки, приготовила первую порцию защитного бакелитового состава. Анисимов придирчиво осмотрел неровный край заготовки, брезгливо поморщился, потребовал у Черкасова со склада другую ножовку по металлу, а затем сам взял инструмент и начал спокойно показывать Лозовому, как правильно вести рез по маркеру без лишнего нажима, чтобы хрупкий диэлектрик не пошел сколами по краям.

Пичужкин тем временем на отдельном листе бумаги мелким почерком набрасывал окончательную принципиальную схему будущего формирователя, попутно составляя список деталей. Кравцова стояла у него за плечом, и внимательно следила за каждым движением карандаша и тут же переводила наши хаотичные реплики в строгие линии чертежа.

—