Я - Красный сын - Николай Миронов

Вот здесь, оставь больше места под металлический крепеж платы к шасси, — подал голос Анисимов, заглядывая в её набросок. — Иначе слесарь потом просверлит дыру прямо по твоей медной дорожке.

— Поняла. — Кравцова стерла резинкой узел и передвинула контактную площадку на полсантиметра в сторону.

— Вот так?

— Ну… Сойдёт.

— Не сойдёт. Вот в этом узле расстояние между дорожками сделай шире, — добавила Рейзман, указывая кончиком ручки на высоковольтную часть контура. — Если при травлении лак хотя бы немного подмоет кислотой, в этом месте высокое напряжение просто пробьет воздушный зазор. Начнется тление.

— Насколько шире сделать зазор, Анна Борисовна? — Кравцова посмотрела на химика.

— Для нашего первого опыта — увеличивай зазор вдвое. Лучше перестраховаться.

Кравцова перевела взгляд на меня, безмолвно спрашивая утверждения.

— Она права, — кивнул я. — Уменьшим тогда, когда четко поймем, на каком именно миллиметре ломается большое.

Она быстро внесла правку в координатную сетку. Пичужкин склонился над столом:

— Плата получится крупной. И изделие выйдет слишком громоздким. Так и задумано?

— Да. Пусть первый образец будет размером с хорошую обувную коробку, Пичужкин. Нам сейчас важен не размер. Нам важна повторяемость физических процессов.

Черкасов, со своей стороны, подошел к верстаку и аккуратно вывел тушью инвентарный номер на обратной стороне первой заготовки: «ОГ-3/М-1». Опытная группа номер три. Материал. Первая экспериментальная пластина. Смешная, невзрачная, почти ничтожная вещь, если смотреть на неё со стороны. Но именно с таких скучных, стандартизированных буквенно-цифровых обозначений и начиналась производственная система способная пережить десятилетия.

Рейзман приступила к нанесению защитного рисунка лака на тонкий слой меди. Она работала тонкой кистью, невероятно аккуратно. В её движениях присутствовала идеальная, выверенная лабораторная точность профессионала.

— Слишком тонкий слой лака кладешь, Анна, — покачал головой Анисимов, пристально наблюдая за её рукой. — Кислота точно прожжет насквозь.

— Для лабораторной проверки адгезии этого слоя более чем достаточно.

— Для красивой лабораторной проверки в стерильном шкафу — да, согласен, — жестко парировал старый мастер. — А для реальных рабочих рук в цеху, где лак будут наносить через трафарет уставшие бабы после двенадцати часов смены — нет. Там слой будет гулять. Технология должна выдерживать дурака и усталость. Иначе это не технология, а игрушка для доцентов.

Рейзман замерла на секунду. В её аналитическом уме произошел быстрый расчёт его правоты. Она не стала спорить. Вместо этого она отложила первую заготовку и потянулась за второй, «ОГ-3/М-2».

— Допустим. Вы правы. На этой первой пластине мы сделаем рисунок идеально, по высшему разряду точности. А на второй — нанесем лак с намеренным допуском на грубую, уставшую руку. И сравним результаты после ванны.

Анисимов довольно кивнул:

— Вот это по-нашему. Я уж подумал, вы из этих…

— Из этих? На что это вы намекаете?

— Кхм… Да так, ничего особенного…

— Неужели?

Я стоял в стороне и молча слушал их спор, чувствуя холодное удовлетворение. Я не вмешивался. Именно ради этого глубинного столкновения полярных опытов я и собирал этих людей в одну команду. Один рафинированный специалист в стерильной лаборатории мог создать великолепный, гениальный образец прибора, который благополучно умирал при первом же столкновении с суровой реальностью советского производства. Один старый, консервативный мастер цеха мог на корню зарубить любую прорывную идею просто потому, что она была не похожа на привычное ему железо тридцатых годов. Но вместе, вынужденные работать в одной каморке, они начинали нащупывать ту самую идеальную грань между «работает в руках одинокого гения» и «можно безбоязненно отдавать в массовую серию».

Пусть пока это происходило всего лишь на уровне двух маленьких пластин гетинакса в подвале КБ-1.

Процесс химического травления пришлось устроить во временной ванне из кислотоупорной керамики, которую Рейзман установила под вытяжным шкафом. Лаборатория тут же наполнилась тяжелым, резким запахом химикатов.

Рейзман настояла на том, чтобы Лозовой вел открытый журнал замеров времени, температуры раствора и концентрации реагентов. Черкасов заносил цифры в свой коленкоровый гроссбух. Анисимов продолжал ворчать из-за слишком тонкого слоя меди на гетинаксе. Пичужкин до спорил с Лозовым о ширине дорожек на схеме. Сам Лозовой в основном молчал, но его глаза буквально впитывали каждое движение рук Рейзман, когда она щипцами опускала пластины в шипящий раствор. Кравцова методично переносила все эти споры, замеры и поправки в итоговую монтажную карту.

Я стоял у верстака и слушал. Не только их голоса. Я слушал их сердца. Мой суперслух пассивно сканировал пространство лаборатории.

У Пичужкина пульс наконец выровнялся, стал спокойным и глубоким. Он полностью включился в сложную инженерную задачу и напрочь забыл о своей извечной номенкулатурной паранойе — о том, кто здесь начальник, кто кого подсиживает и что скажет Первый отдел. Префронтальная кора взяла верх над лимбической системой, пусть и временно.

У Лозового сердце колотилось куда чаще нормы — около девяноста ударов в минуту. Молодой парень всё еще панически боялся сделать лишнее движение в присутствии Серго Берии, но его чистый профессиональный интерес уже уверенно побеждал этот страх перед властью.

У Рейзман ритм оставался идеально ровным, как у швейцарских часов — шестьдесят пять ударов. Холодная, аналитическая голова. Эта женщина будет спорить со мной или с самим Лаврентием Павловичем до последнего вздоха, если будет абсолютно уверена в своих химических формулах. Надежный элемент конструкции. Хоть и слишком гордый.

У Анисимова сердце работало тяжело, глухо, с характерными возрастными шумами. Давали о себе знать годы, проведенные в неотапливаемых цехах эвакуированных заводов, война, бесконечный недосып и тонны выкуренного «Беломора». Я сделал себе мысленную пометку: когда группа закрепится, нужно будет использовать свои возможности и заставить его пройти нормальное медицинское обследование у хороших кремлевских профессоров, но — позже. Не сейчас. Сейчас он был нужен на передовой.

Кравцова была самой тихой в комнате. Её пульс был едва различим за общим шумом, она казалась почти невесомой тенью у кульмана. Зато её карандаш двигался по бумаге без остановки, с четкостью швейной машинки, фиксируя историю рождения новой технологии.

Она избегала мира, уходя в задачу с головой.

Черкасов держался особняком, у самой двери, но — что самое ценное — он не путался под ногами и не мешал процессу своими инструкциями. Это было гораздо важнее, чем могло показаться со стороны. Умный режимник напоминает о своем существовании только тогда, когда в лаборатории действительно начинает пахнуть бардаком. Черкасов, к моему удовлетворению, медленно, но, верно, дрейфовал во вторую категорию. Мой взгляд на рабочий процесс перетягивал его на нашу