Я - Красный сын - Николай Миронов

— Но… Что если…

— Хочешь занять место этого куска мяса?!

— Н-нет…

Насос глухо, мерно застучал, вгоняя зеленоватую жидкость напрямую в вены Объекта №12. Первые тридцать секунд в барокамере царила тишина.

А затем Объект №12 внезапно, страшно выгнулся дугой. Его мышцы напряглись с такой неестественной силой, что первый брезентовый ремень на груди лопнул со звуком пистолетного выстрела. Волокна ткани разлетелись в пыль!

Муромцев совсем не испугался. Наоборот, он расплылся в довольной ухмылке.

— Я был прав!

Однако…

— Обрыв фиксатора! — заорал Шабалин, бросаясь к аварийному рубильнику. — Я включаю подачу газа, он сейчас сорвется!

— Не сметь! — Муромцев мертвой хваткой вцепился в его руку, силой оттаскивая от щита. — Смотри на приборы, идиот! Смотри на динамику! Оно оживает!

— Т-температура тридцать девять... сорок один... сорок два градуса! — кричал Шабалин, глядя на зашкаливающие индикаторы. — Пульс двести сорок! Давление выше предела! Капилляры лопаются! Он не оживает, он… он…

Но кожа объекта не краснела. Она... стремительно бледнела.

— Что с ним происходит?!

Шабалин был в ужасе. А Муромцев словно находился в экстазе.

— Оживает!

Цвет уходил из тканей грязными, неровными пятнами, словно кто-то вымывал человека изнутри чистой известью или хлором. Мышцы под этой мертвенно-белой, полупрозрачной кожей вздувались чудовищными, асимметричными буграми, полностью ломая нормальную анатомию. Старые шрамы штрафника с сухим треском расходились, обнажая волокна, и тут же мгновенно затягивались толстой, грубой белесой тканью.

— Регенерирует!

Второй и третий ремни выдержали еще пять секунд. Затем стальные пряжки просто деформировались, согнувшись под давлением растущих костей как мягкий пластилин.

Объект №12 медленно, тяжело сел на стальном столе. Его движения были тягучими, лишенными человеческой легкости. Он поворачивал голову как тяжелый, заржавевший механизм.

Шабалин уже бился спиной в закрытую дверь подвала, его лицо было серым от ужаса:

— Профессор... пустите меня... надо вызывать Особый отдел... Это монстр...

— Молчать! Фиксируйте изменения! — Муромцев не отрывал взгляда от стекла. Его полностью захватил безумный восторг. Он уже видел, как его проект шокирует весь Советский Союз!

Существо в камере повернуло лицо к свету. Черты покойного ефрейтора исчезли. Черепная структура деформировалась: скулы стали неестественно широкими, лоб — массивным и скошенным, а тяжелая нижняя челюсть выдвинулась вперед, превращая рот в гранитную щель. Лицо поплыло и сложилось заново — криво, грубо, словно неизвестный скульптор пытался наспех вылепить человека по искаженной, ломаной чужой тени.

Существо наконец открыло глаза. Они были абсолютно белесыми, мутными, лишенными зрачков, но на самом дне глазных яблок мерцала зловещая, фосфоресцирующая зеленоватая искра.

Внутри барокамеры не было человеческого взгляда. Там была пустота новорожденного хищника.

Шабалин у двери замер, боясь сделать вдох, его рука судорожно сжимала ручку засова.

— Профессор... оно... оно смотрит на нас? — выдохнул он.

— Нет, — Муромцев завороженно сделал полшага вперед. — Оно не смотрит. Оно думает! У меня получилось… Оно полностью функционирует!

Существо медленно подняло свою огромную, лишенную пигмента белую руку с толстыми, словно высеченными из известняка пальцами. Посмотрело на ладонь. Сжало ее. Массивный металлический край операционного стола, сделанный из качественной советской конструкционной стали, смялся под этими пальцами с сухим, крошащимся хрустом, словно это был подмокший упаковочный картон.

Уродливая челюсть мутанта приоткрылась, обнажая деформированные квадратные кости вместо зубов. Из его гортани, перестроенной в сверхплотную мышечную массу, не вылетело ни единого человеческого слова.

Вместо речи существо издало звук.

— Грр…!

Это был низкочастотный, утробный, вибрирующий гул, похожий на рев тектонического разлома или скрежет сминаемого железнодорожного эшелона. Звуковая волна колоссальной плотности ударила в толстое смотровое стекло. По барокамере пошли радиальные микротрещины.

— Ааааа!

Шабалин закричал, закрывая уши ладонями — из-под его пальцев брызнула кровь, барабанные перепонки не выдержали резонанса!

— Кха! — Муромцев упал на колени, хватаясь за голову, его очки со звоном лопнули, осыпав халат мелкими осколками. Этот звук не был речью — это был физический выброс нестабильной энергии, которую дефектные легкие монстра вытолкнули наружу.

И в следующую долю секунды от этого запредельного ультразвукового давления стеклянные колбы приборов лопнули одновременно, фиолетовая дуга короткого замыкания швырнула пламя из распределительного щита, магистральные кабели на потолке лопнули, и во всем полуподвальном лабораторном корпусе «Тунгусского сектора» наглухо погас свет!

В наступившей темноте был слышен только тяжелый, размеренный хруст разрываемого железа. Монстр раздирал свою клетку с яростью голодного зверя!

Глава 47. Кадавр

После похорон Сталина Москва стала ещё тише, чем прежде. Но она по-прежнему не смыкала глаз.

Я тоже не спал. Сон давно стал для меня не потребностью, а привычкой, от которой я уже избавился. В ней больше не было нужды. В комнате ведомственного дома было темно. На столе лежали чистые листы, расчёты по ОГ-3 и чертежи моих будущих проектов. За окном шёл мелкий весенний дождь, превращая московскую пыль в серую кашу. Я сидел у раскрытой форточки и слушал.

Я слушал северо-запад. Там, в закрытом контуре, Муромцев медленно погружался в безумие. Я наблюдал за каждым его шагом, с тех пор как обнаружил криптонит. Однако, угрозой был не сам минерал, а те, кто его использовал.

Такие люди, как Муромцев, не останавливаются от запретов. Они ищут щель. И он нашёл. Для комиссии — мусор. Для упрямого фанатика — последний шанс. Он использовал смывы и собственные разработки, которые сумел утаить, даже под надзором чекистов.

Я мог вмешаться раньше. Теоретически. Тонким тепловым импульсом испортить ампулы. Перебить проводку. Поджечь распределительный щит. Сломать насос. Сделать так, чтобы Шабалин списал всё на старую электрику, а Муромцев ещё неделю орал бы на подчинённых.

Но объект стоял слишком близко к хранилищу минерала. Экранирование было неполным. За месяц они едва смогли обшить свинцом треть метеорита. Подходить было слишком рискованно. Анонимное предупреждение Берии? Тогда неизбежно возник бы вопрос, откуда я знаю детали закрытого опыта, к которому официально не имею отношения.

Оставался самый прагматичный вариант — наблюдать, а затем, если Муромцев преуспеет — дождаться выхода угрозы из заражённого контура и уничтожить её там, где не будет минерала, свидетелей и лишних вопросов. Мне было необходимо, чтобы мутант ушёл как можно дальше от неэкранированного очага. И, что не менее важно, этот провал навсегда хоронил Муромцева как научную фигуру.

«Такая стремительная мутация. Поразительно».

Я наблюдал за каждым шагом опыта, и даже понимая,