Я - Красный сын - Николай Миронов

как и прежде. Капля воды из крана всё ещё падала в раковину, почти закончив свой путь. Затем я закрыл створку, вернул шпингалет на место, сунул правую руку под холодную воду и только тогда позволил времени снова потечь нормально.

Как вдруг в дверь постучали. Вошёл Черкасов.

— Серго Лаврентьевич спрашивал вас, — сказал он.

Я кивнул.

За толстыми стенами КБ-1 люди продолжали работать над печатными платами, монтажными картами и заводской документацией, даже не подозревая, что в подмосковном карьере только что сгорел первый уродливый родственник «советского сверхчеловека». Хорошо. Пусть так и остаётся. Пока что.

Глава 48. Расследование

Глава 48. Расследование

В коридоре КБ-1 стоял привычный рассветный застой. Глухо гудели чужие голоса — сдержанные, с характерным подмосковным оканьем. Монтажницы. Обещанный Серго спецсостав прибыл на сутки раньше.

В приёмной Берии-младшего воздух можно было резать ножом.

Серго сидел за столом в той же серой рубашке, в которой ещё недавно торчал у вибростенда. Пиджак со смятым воротником висел на стуле, узел галстука съехал к ключице. На сукне — три пухлые папки с непривычно чистыми бланками, латунная пепельница, полная окурков, и чёрный аппарат ВЧ-связи. Тяжёлая штора была задернута наглухо, а зелёный абажур лампы бросал на лицо Серго землистую, нездоровую тень, добавляя ему добрый десяток лет.

— Садитесь, — бросил он, не поднимая глаз от документов.

Я занял свободный стул. Черкасов вышел. Серго никак на это не отреагировал.

— Вы слышали? — спросил он наконец, перевернув страницу.

— Достаточно, чтобы оценить масштаб, — ответил я нейтрально.

Серго немного поглядел на меня, а после просто кивнул.

— Тогда опустим подробности. Ночной сбой на вспомогательном контуре. Прорыв объекта. Погиб передовой отряд заграждения у Химкинского леса. Официальная версия — ликвидация диверсионной группы, применившей экспериментальное зажигательное оружие.

Он произнёс это с той ровной, мёртвой интонацией, с какой докладчики на Пленумах зачитывают цифры заготовок силоса. Сам не верил ни единому слову.

— Удобная формулировка, — согласился я. — Под неё можно списать любую некомпетентность.

— Именно поэтому она уже трещит по швам. Отец получил шифротелеграмму в пять утра. К шести Особый отдел уже тряс режимников. К семи вызвали меня.

Серго наконец оторвался от бумаг и посмотрел мне прямо в лицо.

— Вы писали мартовское заключение по Муромцеву. Вы предупреждали о системных рисках. Теперь поедете туда и посмотрите на результат своими глазами. Но не как сотрудник моей группы. Вы включены в приказ как независимый эксперт, которого я лично рекомендовал министерской комиссии.

Ведомственные шахматы в чистом виде. Проверка на лояльность и одновременно — легальный способ направить выводы следствия в нужную министерству сторону.

— А что с монтажной группой? — спросил я.

— Черкасов разберётся с приёмом. Комиссия уже на объекте. Вы — мои глаза, Иван. И помните… — он на секунду потянул со словами. — Не умничайте там больше, чем требуют должностные обязанности. Там и так хватает министерских чинов, которые спят и видят, как доказать, что Муромцев со своим зверинцем был кругом прав.

— Всё зависит от улик, Серго Лаврентьевич.

Он хмыкнул.

Дорога на северо-запад заняла чуть больше часа.

Волоколамское шоссе перекрыли в трёх местах. У поворота к просеке стояли серые трёхтонники с красными полосами на бортах, регулировщик в намокшей плащ-палатке остервенело махал флажком, из трубы развернутой полевой кухни валился густой маслянистый дым. По всему периметру просеки, через каждые двадцать метров, застыли солдаты со штатным автоматическим оружием. Избирательный режим. Местных колхозников и дачников заворачивали без объяснений, машины со спецпропусками проверяли по двум ведомостям.

В министерской «Победе» со мной ехали двое молчаливых сотрудников Особого отдела и пожилой военврач в гражданском драповом пальто. Врач всю дорогу курил глухой, пахнущий жжёной соломой «Беломор» и смотрел в окно с тем тоскливым выражением, какое бывает у людей, точно знающих: впереди их ждёт то, о чём потом запретят рассказывать даже жене.

У ворот секретного объекта меня накрыло знакомое чувство. Не до конца экранированный криптонит. Но для моих рецепторов — как укол иголкой под ногти.

— Товарищ Петров? — ко мне подошёл сухой полковник без знаков различия на петлицах, но с характерной выправкой старого чекиста. — Из бюро о вас предупреждали. Проходите прямо к подземному блоку. Комиссия уже там.

В подвальном ярусе царил полумрак, который редкие лампы в защитных сетках разгоняли лишь частично. С вывернутых потолочных перекрытий свисали пучки обгоревших кабелей. На наливном полу — месиво из битого стекла, фрагментов приборных панелей и клочьев брезента. Силовой распределительный щит выгорел дотла, превратившись в закопчённый железный ящик. Барокамера — Объект №12 — стояла с треснувшим полусферическим стеклом, напоминая разбитый, грязный аквариум.

Я шёл медленно, внимательно глядя под ноги и симулируя нормальное человеческое любопытство эксперта. На самом деле мне не нужно было смотреть на эти обломки, чтобы восстановить хронологию. Я помнил каждый звук этой ночи, пойманный за километры отсюда: скрежет лопнувшего фиксатора, утробный рёв, короткий хрип Шабалина и тяжелый стук тела Муромцева о стену. Теперь нужно было сделать так, чтобы эта картина выросла для комиссии исключительно из официальных улик.

— Вот здесь всё и началось, — негромко произнёс полковник, указывая носком сапога на развороченный люк барокамеры. — Выход объекта зафиксирован в ноль четыре ноль семь. Затем он пробил гермодверь, вышел на верхний контур, далее — в лесной массив. А потом…

Он осекся. Продолжать не требовалось.

Из соседнего помещения, отделённого от коридора массивной стальной дверью, доносились глухие голоса. Я настроил слух, отсекая гул работающего наверху дизель-генератора.

— …я заявляю официально, это был контролируемый этап эксперимента! — Голос Муромцева. Сиплый, надсадочный, со свистом повреждённых перепонок, но по-прежнему полный академической спеси. — Я требую, чтобы мне предоставили протоколы ликвидации подопытного!

— Профессор, успокойтесь. Вас спрашивают о нарушении литерных инструкций.

— Вы ничего не понимаете в биологии! Это управляемая система! Дайте мне описание повреждений на месте уничтожения, и я восстановлю формулу!

Фанатик. Это было даже хуже, чем если бы он выл от страха и умолял о пощаде. Такой не остановится, пока не закопает под землю пару областей. Ну или не закопают его.

Я убрал фокус со слуха и повернулся к сопровождающему:

— Профессор, как я понимаю, не пострадал?

— Хм? Да… Контузия, — сухо ответил полковник. — Кровь из ушей шла, голова кружится. Но строчит показания без остановки. Уже успел обвинить лаборанта в халатности,