Я - Красный сын - Николай Миронов

не мерзлая земля, а тонкое бутылочное стекло. Моё тепловое зрение спекло подмосковную глину и песок в монолитную зелёную массу. Температура плавления такого субстрата — около тысячи семисот градусов. Напалм дает меньше. Термитные шашки оставляют характерные окалины железа. Здесь же контур был идеально чистым, круглым.

У самой стены из застывшего месива торчал искривлённый кусок толстой броневой стали.

— Применение направленного кумулятивного заряда? — спросил один из сопровождавших нас режимников, заглядывая в яму.

— Исключено, — я покачал головой. — Кумулятивная струя оставляет узкий пробиваемый канал и тонны мелкодисперсной копоти. Здесь воронки взрыва нет. Грунт выжжен локально, сверху вниз. Как будто сталь и глину резали колоссальной температурной дугой без применения открытого пламени.

Каждое моё слово было технически точным, но уводило следствие как можно дальше от концепции «живого существа».

— Зажигательная смесь? — спросил полковник.

— Стоит проверить архивы Третьего управления по трофейным немецким разработкам конца войны, — подсказал я, на ходу придумывая ложный след. — Проекты типа «Zündgerät» или экспериментальные фосфорные составы для люфтваффе. Наверняка кто-то из специалистов вывез чертежи. Поиск по этой линии займет у следствия месяца два-три. Как раз хватит, чтобы страсти улеглись.

Я обошёл воронку по периметру. Мой взгляд фиксировал идеальную чистоту моей работы: ни капли крови кадавра, ни единого химического маркера, который мог бы выдать человека. Чисто.

— Товарищ Петров, — окликнул меня Черкасов от края оцепления. — Вас просит подойти представитель Специального отдела. На северный склон.

Я поднял голову. Аристарх стоял у самой кромки леса, словно соткавшись из утреннего тумана. Старый брезентовый плащ, глухие сапоги, покрытые жирной глиной, руки привычно спрятаны за спину. Лицо — сухое, неподвижное, как маска из папье-маше. Старик смотрел на меня в упор.

— Товарищ Аристарх, — громко сказал я, направляясь к нему.

Старик дождался, пока я приближусь, и медленно пошёл вдоль края воронки. Словно шёл по дорожке подмосковской дачи.

Сердце Аристарха работало со знакомой механической регулярностью. Ровно. Никаких аритмий от созерцания катастрофы, никакого учащения пульса при моем приближении. Чистый, глубокий ритм, какой бывает только у людей, чья нервная система давно выжжена до основания какими-то запредельными нагрузками. Или у тех, кого я просто не умел читать до конца. Потому он продолжал вызвать у меня чувство легкой неуверенности каждый раз.

Впрочем, его участье здесь не было удивительным.

— Здравствуй, Иван.

Аристарх наклонился, поднял с земли крошечную каплю застывшего силикатного шлака, покрутил её в узловатых пальцах. Поднёс к лицу, будто пытался уловить запах, но выбросил обратно.

— Он сгорел заживо, — заметил я, останавливаясь в двух шагах. — Есть подозрения?

Старик не ответил. Он поднял глаза на серое, затянутое тучами небо, с которого снова начинал накрапывать мелкий, холодный дождь. Капли падали на его сморщенный лоб и медленно скатывались по щекам.

— Огонь шёл сверху вниз, — негромко, почти интимно произнёс он. — Вы обратили внимание? Земля не разбросана. Она вдавлена и оплавлена из поднебесья.

Я держал паузу, не позволяя лицу выдать ни единой эмоции. Старик бил прямо в физику процесса.

— Некоторые типы зажигательных систем при воздушном подрыве дают именно такой вектор, — ответил я ровным, сухим голосом.

— Может быть, — согласился Аристарх, и в его голосе проскользнула странная, пугающая мягкость. — Но не с такой ювелирной точностью. Словно небеса, не приняв рождения чудовища, покарали его. Что думаете, Иван?

Вопрос повис в сыром воздухе карьера.

Я просто пожал плечами:

— Я предпочитаю не множить сущности без должной необходимости.

Аристарх чуть заметно улыбнулся. Улыбка была старой, выцветшей и совершенно недоброй. Но после он вдруг повернулся ко мне и тихо сказал:

— Сегодня вечером.

— Хм?

Он развернулся и медленно пошёл в глубь леса. Без охраны, без сопровождающих. Солдаты внутренних войск у оцепления расступались перед его брезентовым плащом молча, без команды, словно повинуясь древнему животному инстинкту перед опасным хищником.

Я стоял у края воронки и смотрел ему в спину.

«Он не перестает меня раздражать».

Сегодня вечером? Это приглашение?

Глава 49. «Пожар»

Малая территория архива Первого отдела располагалась в цокольном ярусе старого кирпичного корпуса, помнившего ещё дореволюционных владельцев. Здесь не было помпезного сталинского ампира. Толстые стены из неоштукатуренного тёмного кирпича, местами покрытые селёдочным налётом высолов, гасили любые звуки, проникающие с верхних этажей. Лампы под жестяными конусообразными абажурами давали скудный, направленный свет, оставляя углы длинных стеллажей в плотной, тяжёлой тени. Воздух здесь застыл десятилетия назад.

Я шёл по проходу между рядами железных шкафов, обитых по краям потемневшими полосами уплотнителя. Мои сапоги стучали по цементному полу непривычно громко — в этой части здания звукоизоляция отсутствовала. Впрочем, прятаться было не от кого. Спецхран спал, и только в самом конце центральной галереи, у небольшого канцелярского стола, горел одинокий источник света.

Аристарх сидел на деревянном стуле, не снимая своего брезентового плаща. Перед ним лежала одна-единственная папка — старая, с обтрёпанными краями, завязанная на суровые хлопковые тесёмки. На обложке карандашом был выведен только номер дела и крупная литера «Р» под грифом «Хранить постоянно».

Я остановился в трёх шагах.

Фокусировка слуха на его грудной клетке выдала всё тот же пугающий результат. Ровно, как шаг маятника настенных часов. Никаких физиологических сбоев.

Старик сидел неподвижно.

— Садись, Иван, — тихо произнёс он, не поднимая головы. — В ногах правды нет.

Я выдвинул тяжёлый деревянный табурет, стоявший у соседнего стеллажа, и сел напротив. Стол между нами казался непреодолимой границей, разделявшей две абсолютно разные эпохи.

— Экспертиза по Химкинскому объекту закончена. Моё заключение у Серго Лаврентьевича. Но, полагаю, вы позвали меня не за этим?

— Твоё заключение — прекрасный образец ведомственной бюрократии, — старик наконец поднял глаза. В их блёклой, почти прозрачной голубизне не было враждебности, но читался тот ледяной опыт, который приобретается веками пассивного наблюдения за человеческой комедией. — Чиновники в министерстве будут довольны. Локальная авария, персональная вина Муромцева, немецкий след в лесу...

Он положил узловатую ладонь на жёлтый картон папки.

— Но мы оба понимаем, что всё это исключительно для того, чтобы замести следы. Нам не нужны те, кто задаёт неудобные вопросы о том, чего и сами не понимают. В этот раз Лаврентий Павлович направил на это дело не только меня. Понимаешь, что это значит?

— Возможно.

Губы старика растянулись в неприятной ухмылке:

— Знаю, что понимаешь. Существо твоего… вида, куда прозорливее этих приматов, — говоря это, он неотрывно