Я - Красный сын - Николай Миронов

Серго ждал. Его сухой, близорукий взгляд из-под стёкол очков был устремлен мне в лицо, фиксируя малейшее движение веко или губ.

— Мы упёрлись в расчёты, Серго Лаврентьевич, — спокойно произнёс я, откидываясь на спинку жесткого кресла.

Серго нахмурился, его пальцы, привычно крутившие трофейную перьевую ручку, замерли.

— Поясни, Петров. На материалы лимиты открыты напрямую через Спецкомитет. Если тебе нужны новые площади в Кунцеве или Горьком — отец подпишет распоряжение за пять минут. В чём затык с расчётами?

— В людях, — я сухо усмехнулся. — Посмотрите на любое наше ведущее КБ — хоть у Лавочкина, хоть у Королёва, хоть на наши собственные отделы здесь. Чтобы спроектировать одну-единственную баллистическую ракету или рассчитать фазовую матрицу для антенного поста С-25, инженерам требуется составить тысячи дифференциальных уравнений. А кто их считает? Залы расчётчиц. Сотни молодых девчонок, у которых из инструментов — логарифмические линейки да механические арифмометры. Они сидят с утра до ночи, крутят ручки этих железных коробок, перепроверяют цифры по три раза, чтобы исключить человеческую ошибку. Это крайней неэффективный подход.

Я подался немного вперёд, положив ладони на край стола.

— На разработку и доводку новой оборонной техники уходит слишком много времени. Месяцы, а порой и годы тратятся исключительно на то, чтобы переводить математику в чертежи. Человеческий фактор — вот главное узкое место всей советской промышленности. Американцы это уже поняли. Их ламповый ENIAC жрёт мегаватты энергии, занимает целое крыло института и постоянно простаивает, потому что вакуумные лампы перегорают сотнями в день. Но когда он работает, он выдаёт артиллерийские таблицы за часы, а не за месяцы. Они автоматизируют мысль.

Серго медленно снял очки, достал из кармана кителя кусок замши и принялся методично протирать линзы. Его инженерный ум, привыкший к чётким физическим величинам, мгновенно уловил аппаратную суть предложения.

— Ты предлагаешь строить электронно-счётные машины? — негромко спросил он. — ЭВМ? Но на лампах мы застрянем в том же тупике, что и американцы. Наш радиозавод не успевает поставлять качественные стеклянные баллоны для локаторов, а тут понадобятся десятки тысяч.

— Никаких ламп. Мы обойдём их за счёт элементной базы ОГ-3. Наши планарные транзисторы, которые завод в Горьком только что запустил в серию, идеально подходят для создания цифровых триггерных ячеек. Твердотельная ЭВМ будет в десятки раз меньше американской, она не будет требовать отдельной электростанции и, главное, надёжность полупроводников позволит ей работать неделями без остановки. В качестве оперативной памяти мы организуем матрицы на ферритовых сердечниках — это даст колоссальную скорость доступа к данным.

Я замолчал, давая ему время переварить масштаб.

— Тот, кто первым автоматизирует баллистические и радиолокационные расчёты, заберёт себе монополию на скорость проектирования оружия будущего, — жёстко отчеканил я. — Если расчёты, на которые у Пентагона уходят недели, наши новые машины будут делать за пять минут, мы сможем модернизировать противовоздушный щит страны быстрее, чем их аналитики успеют составить отчёт для Хрущёва или американского президента. Нам нужно монополизировать математику.

В кабинете повисла плотная, звенящая тишина. Было слышно, как за окном, на площади у ворот КБ-1, мерно гудит мотор дежурного грузовика внутренних войск. Серго умел считать аппаратные риски лучше многих министерских чиновников. Моё предложение выводило группу из разряда простых поставщиков плат для радаров в ранг создателей электронного мозга империи. Это была абсолютная, незаменимая полезность для государства.

— Монополия на математику, говоришь... — Серго наконец надел очки и посмотрел на меня с холодной, расчётливой решимостью. — Отец оценит эту формулировку. Допустим… Насколько ты уверен в успехе?

— Как и прежде. У меня нет сомнений. Временных рамок ставить не стану. Однако, успех гарантирую.

Серго какое-то время хмуро смотрел на меня, но уже зная, на что я способен, всё же кивнул.

— Хорошо. Под автоматизацию вычислений на полупроводниках мы выбьем любые фонды у Госплана без всяких министерских согласований. Я подключу ресурсы Спецкомитета, институты Академии наук и группу академика Лебедева в Киеве до конца недели. У них имеются наработки по ламповым машинам, так что мы заставим их переписать архитектуру под твой кремний.

Он поднялся из-за стола, давая понять, что стратегический выбор сделан.

— Готовь проект технического задания на первый экспериментальный полупроводниковый комплекс расчётов, Петров. С завтрашнего дня опытная группа ОГ-3 официально ликвидируется. Вы получаете статус Литерной Лаборатории №1 при Спецкомитете.

— Полагаю, это не сиюминутное решение? — спокойно спросил я, поднимаясь со своего места.

— А сам как думаешь?

Я и не сомневался. Берия хотел использовать мои таланты на полную, и относился соответствующе.

*

Переформирование ОГ-3 в Литерную Лабораторию №1 прошло с той бюрократической стремительностью, которая была возможна только под прямым кураторством Лаврентия Берии. За три дня в КБ-1 сменились караулы. Нашу зону огородили дополнительным постом военизированной охраны, а Черкасов лично контролировал установку новых сейфов и замену замков на дверях технологического корпуса.

Девчонки-монтажницы, ещё неделю назад паявшие тестовые платы для горьковских локаторов, теперь сидели за столами, перед которыми стояли чертежи триггерных ячеек. Лозовой больше не подхалимничал со смешками — он ходил по цеху с бледным лицом, понимая, что за малейшую ошибку в учёте ферритовых колец или германиевых подложек Особый отдел спросит с него по статьям о вредительстве в особо крупных размерах.

Мне выделили отдельный кабинет в глубине корпуса — просторную комнату с окнами, выходящими на глухую стену соседнего цеха. Массивный дубовый стол, сейф со свинцовой прослойкой внутри дверей и лампа под привычным зелёным абажуром. Именно здесь я проводил ночи, но вовсе не за чертежами триггеров. Архитектуру советской ЭВМ мой разум мог выстроить за пару часов, перенеся принципы планарного монтажа и двоичной логики на стандарты пятьдесят третьего года. Меня занимало другое.

Папка с литерой «Р», которую Аристарх оставил на столе в спецхране, теперь лежала передо мной.

Моё зрение без труда пробивало плотный жёлтый картон обложки, но я сознательно открыл её руками, перелистывая пожелтевшие страницы. Хрупкая гербовая бумага с фиолетовыми штампами НКВД образца тридцать седьмого года. Оперативные сводки, рапорты заградотрядов, протоколы допросов свидетелей.

Объект «Пожар». Михаил Аркадин.

В деле тридцать седьмого года он числился как «направленный на оперативную работу по линии внутренней безопасности». Измена, дезертирство, попытка ликвидации — и последующее полное исчезновение из всех ведомственных картотек. На последних страницах папки лежал короткий рукописный меморандум самого Аристарха, датированный сорок шестым годом: «Объект переведён в статус глубокой консервации на южном стратегическом направлении. Использование ресурса возможно только при возникновении угроз высшей категории».

Но почему Аристарх говорил так