Я - Красный сын - Николай Миронов

— Меня? — я приподнял бровь.

— Вас. Заявил, что ведущий инженер КБ-1 Петров намеренно саботировал поставку экранированных блоков, зная, что это приведёт к перегрузке контура.

Забавно.

Я лишь плечами пожал, демонстрируя лёгкую скуку:

— Профессору стоит как-то согласовать свои фантазии с реальностью. Откуда у инженера печатных плат доступ к его секретным подвальным ампулам?

Полковник впервые за утро криво усмехнулся. Мой аргумент был ведомственным, а значит — неопровержимым. К тому же, судя по всему, он был на стороне Берии, а значит — поддерживал моё участье, и являлся неким прикрытием. Я же прекрасно понимал, что послал меня сюда не сам Серго, а его отец.

В следующем техническом отсеке, прямо на ящике из-под ЗИПа, сидел Шабалин. Молодой лаборант выглядел как оживший труп: кожа серая, губы спеклись в черные трещины, на левом виске — набрякшая кровью марлевая повязка. Он не реагировал на шаги. Поднял голову только тогда, когда военврач мягко положил руку ему на предплечье.

— Пишет, — тихо пояснил врач, указывая на блокнот в руках парня. — Слуховой нерв повреждён взрывной волной. Громкие звуки вызывают спазм. Общаемся записками.

На серой бумаге карандашом с толстым грифелем были выведены неровные, дрожащие строчки:

«Ампулы. Смывы из третьей секции. Профессор приказал взять всё, что осталось в контуре облучения. Без фиксации в журнале. Объект №12 дал реакцию. Ремни лопнули сразу. Сначала оно не бежало. Смотрело на нас. Точнее, Профессор сказал, что оно думает. ДУМАЕТ!».

Последнее слово лаборант вдавил в бумагу так, что грифель сломался.

Я почувствовал, как сопровождающие меня офицеры Особого отдела синхронно подались вперёд, вчитываясь в текст. Их зацепило слово «думало». Для госбезопасности сбежавший дикий зверь — это ЧП. Мыслящее существо со способностями прорыва — это катастрофа государственного масштаба.

— Он в состоянии продолжать? — спросил я врача.

— Руки дрожат, но он стабилен.

Я взял со стола огрызок химического карандаша, присел рядом с парнем на корточки и разборчиво написал на чистом листе:

«Что было потом?»

Шабалин долго смотрел на строчку, шевеля белыми губами. Затем медленно вывел внизу:

«Тяжёлый стук по бетону. Крик профессора, очень тонкий, как бабий. Я полз к аварийному выходу. Дверь заклинило. Было уже темно. Потом стало тихо. Очень тихо. Потом пришли солдаты».

Я поднялся, подошёл к разбитой барокамере и демонстративно заглянул внутрь, ковыряя пальцем обгорелую обшивку. Журнал наблюдений, валявшийся на полу, наполовину пропитался едким составом из аккумуляторов, но последние листы уцелели.

«…ввод катализатора в объёме 40 кубических сантиметров…»

«…температура субстрата сорок два градуса…»

«…пульс двести сорок…»

«…критический обрыв креплений…»

Дальше шла глубокая борозда от карандаша, порвавшая бумагу.

— Здесь всё очевидно, — произнёс я достаточно громко, чтобы эксперты в комнате повернули головы. — Классический аварийный инцидент, вызванный грубейшим нарушением ведомственных инструкций. Самовольный эксперимент с использованием неучтённых смывов. Попытка форсировать результаты после прямого запрета министерства на работу с активным фоном. Вина целиком лежит на руководителе лаборатории.

— Вы готовы утверждать это под протокол? — полковник прищурился.

— Если бы ошибка была системной, мы бы имели групповой прорыв по всем смежным точкам хранения, — сухо ответил я. — У нас же локальный инцидент. Один фанатичный карьерист, решивший подтасовать результаты за счёт безопасности объекта.

Логика была железной. И, главное, она устраивала ведомство Серго Берии, снимая с него обвинения в халатности.

Я вытащил свой блокнот и начал набрасывать тезисы официального заключения. Писал нарочито медленно, чтобы почерк выглядел весомым.

«1. Инцидент в секторе Химки признать следствием персональной дисциплинарной ответственности руководителя работ.

2. Вся Тунгусская группа материалов в любой форме представляет собой скрытую угрозу радиационно-биологического характера. Требуется немедленная консервация основного хранилища, полное экранирование свинцом и запрет на любые биологические протоколы без санкции Специального комитета.

3. Оставшиеся объекты третьего цикла…»

Я сделал паузу, тщательно подбирая слова. Комиссия наверняка захочет ликвидировать оставшихся подопытных от греха подальше. Но вскрытие и уничтожение — это новые анализы, новые срезы тканей, новые фиксации аномалий. Чем меньше они будут копаться в этой теме, тем лучше.

— …подлежат не ликвидации, — продолжил я вслух, дописывая строку, — а переводу в режим глухой, изолированной консервации. Без взаимного контакта камер. Без доступа персонала, имевшего отношение к группе Муромцева. Полное закрытие темы. Уничтожение — мера избыточная, которая лишит нас возможности изучить саму модель распада контура.

Полковник молчал, обдумывая формулировку. Военврач аккуратно затушил окурок о подоконник.

— Обоснуйте, — попросил он.

— Если мы их уничтожим, мы распишемся в том, что не контролируем процесс. И через год какой-нибудь очередной исследователь попытается повторить опыт по старым чертежам. Если мы закроем их в глухой изолятор под свинец — мы признаем опасность и вешаем на тему замок. Для министерства второй вариант и дешевле, и аппаратная безопасность выше.

Поставить эксперимент на паузу было разумнее всего. В нынешних реалиях у СССР просто не было человека, который сумел бы взять его под контроль. Что, впрочем, было мне на руку. Если бы Муромцев не был таким кретином, всё могло пойти по куда более опасному сценарию.

Так или иначе слово «дешевле» в советских министерствах обладало магической силой. Оно весило больше, чем любые научные аргументы.

Полковник наконец кивнул:

— Логично. Вносим в проект решения. Теперь поехали на вторую точку. В лес. Туда, где… в общем, на место встречи отряда заграждения с объектом.

За стальной дверью снова взвился сиплый крик Муромцева:

— …вы совершаете преступление перед советской наукой! Если бы мне дали новые образцы!..

Я спрятал блокнот в карман пальто и пошёл к выходу. Нужно легализовать собственные следы под видом чужой диверсии.

Вскоре я увидел знакомый карьер. Над центральной низиной военные уже успели натянуть огромный брезентовый тент, скрывающий эпицентр от посторонних глаз. Хотя, это было явно излишне, учитывая оцепление на многие километры.

Полковник шёл рядом со мной по скользкой хвое, на ходу зачитывая сухие строчки полевого донесения:

— Передовой отряд заграждения — двадцать три человека. Погибли в течение двух минут. Блокпост смят физической массой объекта. Далее — прорыв через просеку к карьеру. Здесь зафиксирован финальный огневой контакт. И… всё.

— Что значит — всё? — я слегка прищурился.

— Ни трупа существа, ни фрагментов органики. Только это.

Он приподнял край брезента, указывая на глубокую воронку у самой глиняной стены карьера.

Я подошёл к краю. Под подошвами хрустнуло. Звук был странным — так трещит не галька и