Я - Красный сын - Николай Миронов

— Зафиксируйте в протоколе и передайте по линии Первого отдела: Опытную группу №3 категорически запрещено отвлекать на любые сторонние задачи КБ-1 без моего личного, письменного распоряжения. Любые попытки привлечь людей Петрова к текучке расценивать как саботаж со всеми вытекающими. Куксенко и Расплетина это касается в первую очередь.

— Есть зафиксировать, товарищ Берия, — отчеканил Черкасов.

Серго еще раз бросил взгляд на верстак с заготовками плат.

— Он сегодня обязательно спросит меня, что конкретно группа Петрова сделала в свой самый первый рабочий день. Как по-вашему… Что мне ему ответить?

— Ничего особенного, — я сделал шаг вперед. — Скажите, что мы приступили к уничтожению человеческого фактора.

Серго Берия замер у самой двери. Он медленно кивнул головой, и в его глазах промелькнуло искреннее уважение:

— Очень… Тонкая формулировка. Похоже, вы хорошо его понимаете.

Дверь за ним захлопнулась с тяжелым стуком. В лаборатории еще несколько секунд стояла тишина.

Затем Анисимов медленно подошел к верстаку, бережно взял в руки бракованную пластину «ОГ-3/М-2» и негромко буркнул:

— Завтра с утра попробуем другой порядок предварительной зачистки меди. Я наждак помельче возьму в инструментальном.

Рейзман тут же отозвалась:

— А мы скорректируем процентный состав защитного бакелитового лака, товарищ Анисимов. Сделаем его чуть плотнее.

— Только смотри, Аня, не делай его слишком текучим. Нам нужен дубовый состав для рабочих рук.

— Снова ты за своё…

Пичужкин уже уверенно возвращался к чертежу принципиальной схемы. Лозовой неотрывно смотрел на чистый лист бумаги, набрасывая первые эскизы будущего координатного кондуктора-шаблона. Кравцова методично переписывала монтажную карту набело. Черкасов аккуратно закрывал свой журнал учета, перепроверяя инвентарные номера. Механизм Опытной группы №3 работал без сбоев.

Я стоял у широкого верстака, глядя на эту картину, и впервые за всё то долгое время, что я провел в этом чуждом мире, поймал себя на мысли, что чувствую глубокое, расчетливое удовлетворение.

У меня внутри появилось ясное, осязаемое физическое ощущение: тяжелый механизм новой советской индустрии наконец-то сдвинулся с мертвой точки и начал свое движение в правильную, нужную мне сторону. Пускай он пока был маленьким, скрипучим, и до предела завязанным на жесткие министерские допуски, шнурованные журналы учета Первого отдела и хроническую нехватку элементарных материалов.

Но этот маховик двигался. И разгонял его движение именно я.

Глава 46. Контрольный образец

Через месяц в нашей лаборатории установился порядок, близкий к абсолютному.

Физического пространства шести людям хватало с избытком, но сама плотность ментальной работы сгустила атмосферу до предела.

На стенах висели не лозунги, а безупречные монтажные карты. На плотных листах миллиметровки, зафиксированных стальными зажимами, тушью были выведены дорожки, координаты переходов и зоны позиционирования элементов.

Главным итогом месяца был не первый стабильный формирователь импульсов. Главным итогом стало то, что Опытная группа №3 превратилась в идеально отлаженный часовой механизм. Я выдал им архитектуру процесса, и люди приняли ее как единственно верную матрицу.

— Температура в прогревочном кожухе ровно сорок восемь градусов, — Рейзман занесла цифру в технологический журнал. — Влажность в пределах нормы. Контур стабилен.

— Выходные параметры на контрольных точках без отклонений, — Пичужкин отложил щуп осциллографа. В его голосе больше не было скепсиса. За тридцать дней он привык к тому, что цифры, рассчитанные мной на обычной бумажке, совпадали с показаниями приборов до четвертого знака после запятой.

На стенде стояли два модуля, готовые к финальной проверке.

Первый — эталонный образец навесного монтажа, который Анисимов собирал вручную с дотошностью старого лекальщика. Жгуты проводки были уложены параллельными линиями, увязаны тугой нитью и покрыты шеллаком. Каждая пайка — идеальная полусфера припоя. Это был предел возможностей человеческих рук и старой радиотехнической школы.

Второй модуль — наш. Пластина фольгированного гетинакса, по которой змеились плоские медные дорожки под слоем защитного зеленого компаунда. Никакой тяжелой монументальности и лишней проводки. Чистая, сухая геометрия печатного монтажа.

Я создавал его не для того, чтобы скрыть дефекты, а чтобы навсегда исключить человеческий фактор из боевого контура.

— Начинаем, — сказал я.

Лозовой плавно повернул ручку автотрансформатора. Стрелка вольтметра на испытательном щите мгновенно прыгнула к отметке.

— Сто двадцать семь вольт.

Номинал.

Черкасов, стоявший у сейфа первого отдела, четко щелкнул кнопкой секундомера.

У двери, не вмешиваясь в процесс, стоял Серго Берия. Рядом с ним, заложив руки за спину, хмурился Павел Николаевич Куксенко — второй главный конструктор. Куксенко руководил всей разработкой системы ПВО Москвы, и его авторитет в этих стенах был непререкаем.

Эти двое пришли за результатом, который я пообещал выдать к началу мая.

— Навесной образец: прогрев ламп в норме, амплитуда стабильна, — Пичужкин фиксировал параметры. — Пошел уход частоты на три десятых процента из-за теплового расширения жгута.

— Печатный? — Куксенко подался вперед, его близорукие глаза за стеклами очков впились в экран второго осциллографа.

— Печатный модуль: отклонений ноль. Ноль, Павел Николаевич. Плата держит фронт импульса идеально. Геометрия дорожек компенсирует тепловой дрейф.

Анисимов, стоявший у стенда как часовой, напрягся.

— Включайте вибростенд, Лозовой, — скомандовал Серго.

Стальная станина стенда натужно завыла. Мотор быстро набирал обороты, превращая гул в высокий, сверлящий уши зуд. Рама мелко задрожала. На инструментальной полке зазвенели кассетницы с резисторами. Кравцова спокойно наблюдала за индикаторами — она знала, что каждый миллиметр ее кальки просчитан мной с учетом волновых сопротивлений.

— Частота тридцать герц, — доложил Лозовой.

Навесной образец Анисимова держался ровно две минуты. Затем на экране пошла грязная, рваная рябь помех. От вибрации длинный провод обратной связи вошел в резонанс, меняя емкость контура относительно шасси. Человеческая рука не могла затянуть жгут так, чтобы исключить этот микроскопический люфт.

— Есть срыв тринадцатого канала на навесном, — выдохнул Пичужкин. — Паразитная генерация.

— Поднимайте до пятидесяти герц, — жестко приказал Куксенко.

— Есть пятьдесят герц!

Зуд стенда стал невыносимым. Обычные приборы в таких режимах превращались в кучу неисправного хлама.

Но наш печатный модуль работал. На зеленом экране ЭЛТ-трубки прямоугольный импульс стоял как высеченный из гранита. Ни единой наводки. Ни малейшего дрожания полки. Идеальная синхронизация. Расстояние между медными проводниками, зафиксированное намертво слоем гетинакса, игнорировало любую тряску.

— Частота восемьдесят герц! — Лозовой перекрывал голосом рев мотора. — Сто герц!

— Довольно. Выключить стенд, — оборвал его Куксенко.

Резкая тишина полуподвала давила на уши сильнее гула. Главный конструктор подошел к стенду, снял очки, протер их краем халата и внимательно посмотрел на коричневую пластину с зелеными дорожками.