"Фантастика 2026-186". Компиляция. Книги 1-25 - Айлин Лин

Ульян, услышав мое безапелляционное «шпиндельное» заявление, разразился раскатистым, почти заливистым хохотом. Не в насмешку — он искренне радовался за нас, в глазах у него плясали озорные огоньки, но за ними, едва заметной дымкой, таилась легкая грустинка. Понимает, что это не он, а я большую часть работы сделал. И его ещё учил, и сам корпел. Но ничего. Знал бы он, сколько трудодней за моими плечами, сколько смен! А ещё учёбы, да и на обязательных корочках и курсах я не останавливался, всё время выискивал статейки, брошюры, книги…

А еще мы оба сегодня понимали, поглядывая на своего наставника: как бы ни старался Матвей Ильич прикрыться нашим усердием, как бы ни пытался выдать ученический труд за свой, правда рано или поздно выплывет наружу. И тогда не избежать пересудов, едких шепотков за спиной.

Впрочем, сегодня, в этот конкретный момент, несправедливо было бы бросить камень в огород Матвея Ильича. Пусть он ни разу не коснулся резца, не поправил заготовку. Но он предоставил лучшие свои инструменты, не стоял над душой. И то и дело кидал на нас взоры — приглядывал, а пару раз даже, улучив момент, толкнул Ульяна локтем в бок и прошипел:

— Ты, охламон, слушай, слушай. Гляжу я на него… откуда что берется. Но что ни скажет — все верно. Делай и мотай на ус.

Эти слова были сказаны тайком. Вернее, это дед думал, что шепчет совсем тихо, для его ушей — неслышно, как самый большой секрет. Но мои молодые, еще не притупленные заводским шумом органы слуха работали исправно. И признание деда Матвея дошло до меня. Впрямую-то он всё равно ни за что не скажет, что я молодец — хоть коли его, хоть режь, а хоть и задабривай. Так что хотел он или нет, а я почувствовал, как потеплело в груди.

Но совсем скоро момент нашего триумфа был нарушен. Дверь цеха распахнулась, впуская в себя троих. Шпиндели пришли принимать. Помимо уже знакомых мне фигур — инспектора Рудольфа Карловича с его неизменной надменностью и смотрителя цеха Эраста, вечно суетливого и неуверенного, — появился и третий. Его я не видел здесь ни разу. Мои две недели работы в цеху, до этого я лишь мел двор у проходной, не давали мне полного представления о всех лицах, что снуют по этим коридорам. А Прошка — Прошка теперь, кажется, совсем замолк.

И если Рудольф Карлович, скривив тонкие губы, делал вид, будто способен оценить конструкцию, что держал в перчатках, а Эраст даже не пытался изобразить понимания, лишь суетливо кивал, поддакивая всему подряд, что ни выразить начальство, то этому третьему мне захотелось присмотреться. Костюм-тройка, безупречно скроенный, обтягивал его фигуру так же щегольски, как и на двух его спутниках. Казалось бы, еще один франт, призванный лишь демонстрировать солидность.

Но нет. Он отличался. Чем-то… своим, словно оказался какой-то родственной мне, цеховой душой. Невысокий, без напускной важности и без тех огромных, выпирающих объемов, что часто сопровождают начальство, он склонился над шпинделем. Его взгляд скользил по каждой выточенной канавке, по каждому миллиметру полировки с таким глубоким, интуитивным пониманием, что мне сразу стало ясно: передо мной — главный инженер. Без сомнений.

Его имени я, конечно, не помнил. Да и не пытался запомнить. Начальники выше цеховых мастеров меня тут мало интересовали. Разве что их инструменты могли быть полезны, но и только. Зато теперь, по сосредоточенному взгляду этого человека и тому, как он почтительно держал в руках нашу работу, я понял — это тот, кто по-настоящему оценит. И вот он поднял голову, оглядев нас троих, остановился на Матвее Ильиче, затем скользнул взглядом по мне и Ульяну. Голос его был ровным, без тени высокомерия:

— Кто это сделал?

Эраст, до того молчаливый и притихший, словно пружина, мгновенно выпрямился, и в его глазах вспыхнул знакомый, подобострастный блеск. Он опередил Матвея Ильича, опередил даже наши мысли, выпалив с поспешностью, граничащей с восторгом:

— Мастеровой Матвей!

Матвей Ильич вздрогнул. Его взгляд, полный сложной смеси злости, растерянности и чего-то похожего на вину, метнулся ко мне. Желваки на его скулах заиграли, выдавая внутреннюю борьбу. Ох, как же непросто ему давалась эта ситуация!

Видимо, не всю совесть он пропил окончательно, да и разговор наш запомнил. Понял, что я не тварь какая бессловесная. А главное, он прекрасно знал: не только я и Ульян всё знаем, все были свидетелями нашей кропотливой работы.

Другие мастеровые, проходя мимо нашего станка, то и дело останавливались, бросали заинтересованные взгляды, видели, как мы с Улькой вытачивали каждую деталь, видели, как я методично проверял размеры, а Ульян подавал инструменты. Если сейчас Матвей Ильич заявит, что это лишь его рук дело, ему грозил такой бойкот среди коллектива, что даже ему, казалось бы, единоличнику и отшельнику, закоренелому нелюдимому, было бы крайне, невыносимо неприятно. Цеховая справедливость, неписаная, но крепкая, могла больно ударить по его репутации.

И попасть по его единственному убежищу — его одиночеству.

— Под чутким руководством мастерового Матвея Ильича детали сии выполнили его ученики. То есть мы с Ульяном, — отчеканил тогда я, не дрогнув.

Мой голос прозвучал удивительно ровно, без тени заискивания или робости, которая, по идее, должна была сопутствовать речи простого ученика перед таким важным начальством. Перед теми, рядом с кем Эраст в своём пиджаке так робел.

Главный экзаменатор, человек с проницательным взглядом, медленно поднял брови, в его глазах вспыхнуло удивление, смешанное с едва уловимым интересом. Он посмотрел на Матвея Ильича, потом на меня, его взгляд словно прощупывал воздух между нами.

— Значит, выходит так, что мастеровой к этой детали и не прикасался? — спросил он, и в его голосе слышалась легкая провокация, будто он ждал, что я тотчас опровергну свои же слова.

Мол, не то сказал, попутал, забудьте.

— Позвольте, господин начальствующий, с вами не согласиться, — спокойно произнес я.

В этот миг я почти физически ощутил, как Эраст и Рудольф Карлович замерли, а их глаза, казалось, готовы были выскочить из орбит и раскатиться по недавно вычищенной Ульяном поверхности вокруг станка. Это было настолько неслыханно, настолько дерзко — ученик возражает самому главному инженеру! Повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь редким скрипом старых механизмов где-то в глубине цеха.

— Ну же, любопытно, — усмехнулся главный инженер, поворачиваясь в сторону Рудольфа Карловича и ища поддержки, которую, конечно же, нашел. Карлович мгновенно состроил такую гримасу брезгливости, будто я одним своим присутствием осквернил его чистое дворянское происхождение. «Выскочка. Что взять с юродивого,