Фантастика 2026-158 - Максим Арх

А далее все происходило замедленно – медленно, медленно... Демиург, управляющий мирозданием, просто остановил время, отключил, любуясь процессом. Он разбил поток событий на отдельные картинки и, явно желая, чтобы Серж навсегда запомнил каждую, не торопясь перелистывал, разворачивал их перед ним, точно страницы книги комиксов. Вот срабатывает механизм фиксации рук и ног, вот штанга впереди аэротрака касается белого куба излучателя, вот загорается заряд катапульты, дым, искры, выстрел. Штанга вдавливается внутрь, и одновременно с этим кресло начинает двигаться по направляющим. А потом взрывается все, превращаясь в клубящийся огненный пузырь. И это – при тотальном, абсолютном, мертвом безмолвии. Огненная хризантема распускается, разворачивается, шевеля багровыми и оранжевыми лепестками, точно щупальцами, она простирает их к нему, тянется за ним, мгновенно вырастая до невиданных размеров, заполняя собой все небо, и даже тот кусочек пространства за спиной, куда он надеялся улизнуть. И, наконец, огненный поток догоняет, обнимает, облизывает его, как карамельку, сдирая покровы, снимая все.

Свет, подумал он последнее, перед тем как погрузиться в темноту. Но это была не мысль, а – нечто более материальное.

Глава 15. Стеклянные сны.

Глава 15. Стеклянные сны.

Все было не так.

Уж, по крайней мере, не так, как хотелось – точно.

Но что от него зависело, если разобраться? А и разбираться не надо – ничего. Ничего не зависело. Все, что ему оставалось, это терпеть. Вот есть такой ждун, сидит и ждет непонятно чего. Все его знают, кто лично, кто понаслышке, кто визуально, как образ. Но есть и терпец, не терпила, а именно терпец. И терпец этот – он, лежит, терпит и ждет, когда испытание закончится, поскольку не в силах завершить его сам. Значит, он и ждун в какой-то степени тоже. В большой степени ждун, но все же – не ждун. Ждун поневоле. Ждун – терпец. Черт, запутался, белиберда какая-то. А что еще может завестись в голове, если лежишь и тупо ждешь, когда прекратится боль? Даже тараканы не заведутся, одна лишь чушь, как признак и отголосок боли.

А она, похоже, уже никогда не прекратится. Не исчезнет, не растворится. Единственная возможность избавиться – перекрыть этот чертов краник, через который она в него вливается. Ирония судьбы заключалась в том, что сделать это мог один лишь Директор. Враг. А разве можно получать от врага подачки? Разве допустимо принимать от него что-либо? Ах, если бы только он смог каким-то образом избавиться от него! Убить может? Хочется убить. Но как это сделать?

Эта субстанция, что поглотила его... Похожая на магму, вязкую, тягучую, жгучую. Жаркую. Однако эта, в отличие от магмы, не сжигает, она иссушает. Если кто-то думает, что так лучше, предпочтительней, может попробовать сам. И сравнить. Хотя, что с чем сравнивать? Неугасимое адское пламя и жжет, и иссушает, и много еще других страданий причиняет, которым даже нет названия в русском языке. В других, может, есть, а в русском нет. И в тех, что он знает помимо русского, тоже нет. А что он знает? Вот черт, кто бы напомнил... Кто он? Где он? Когда?

Остается ждать прихода Директора, чтобы он эту боль прекратил. Вот, сволочь, привязал-таки к себе.

И да, он теперь и ждун, и терпец, и терпила. Непонятно только, насколько его еще хватит. Ведь к боли привыкнуть невозможно, вопреки расхожему мнению. Можно, можно научиться терпеть боль, – немного, и невысокого уровня. Но вот такую – нет. Такую можно отринуть только вместе с частью себя, с той частью, которая, помимо боли, воспринимает и все остальное. То есть по факту потерять себя. Чего тот гад и добивается. Сломать его, вот чего он хочет, однако странно, что не наступает болевой шок, что он не впадает в кому, или куда там еще можно впасть. Вот, что значит – профессионал, в рот ему нехорошо, свою работу палача знает превосходно, выполняет щепетильно, на тоненького отмеряет, ни больше, ни меньше. Господи, скажи хоть ты ему! Кстати, Господи, почему ты молчишь? Ты еще с нами? Так знай же!..

Странное дело, едва лишь в своем полуобморочном бреду он обратился к Всевышнему и стал с ним разговаривать, как что-то изменилось. Все изменилось, он даже не договорил, забыл, что хотел, что собирался Ему сказать. Потому что почувствовал, как озноб прохлады пробежал по телу, усмиряя огонь, устраняя жжение, ублажая, утихомиривая боль. Он вмиг оцепенел от восторга и блаженства. А потом произошло и вовсе чудесное.

Та лавовая субстанция, тот бесконечный поток боли, который облизывал и пожирал его безостановочно, и который владел им безраздельно, вдруг куда-то пропал, рассеялся, заместился в его пылающей вселенной другим, противоположным ему по свойствам и проявлениям. Он обнаружил внезапно, что его измученное тело подхватила чистая, прозрачная и прохладная стремнина, легко приподняла, снимая с отмели, или, скорей, с рифа, о который его крушило и раздирало, и понесла прочь от этого страшного места, покачивая, укачивая, убаюкивая его на своей ладони.

Он вдруг сделался совершенно невесомым, чувствовал и осознавал себя таковым, и при этом стал погружаться в светлое, пронизанное солнечными лучами пространство. Погружался исключительно сообразно своему желанию, потому что эта вода была водой жизни, а он хотел жить.

Боль умиротворялась, растворялась в живительной влаге, замещалась ей повсеместно, превращаясь в свою антитезу – негу и блаженство.

Последнее, что он увидел перед тем, как окунуться в исцеляющий хрустальный сон забытья, был свет, пронизывавший объявшую его прохладу, и яркая сетка солнечных лучей на золотом песке, куда он опустился, расслабленный, как на ложе. Он видел такое когда-то давно, в другой жизни, в солнечный день, ныряя в море у берега. Лучи рисовали пятна и ячеи, и колыхались, отражая движение волн на поверхности. Его и самого слегка покачивало, убаюкивая. Дышалось легко, а, может, и не дышалось вовсе, во всяком случае, он не испытывал потребности наполнить легкие чем-то еще дополнительно – того, что в них было, хватало вполне. Он подумал еще, что все дело в свете, он стал другим. Без него, оказалось, никак нельзя обойтись, даже выжить, но он теперь не тот, что был раньше, не бил по глазам, не жалил, а гладил по лицу ласковой кисточкой, беличьим хвостом. И, неожиданно – там был кто-то еще.

А когда стеклянный сон его не то чтобы растаял, но прояснился и стал доступен для проницания и осознания, это чувство возникло вновь: здесь есть кто-то еще. А потом