Фантастика 2026-158 - Максим Арх

Огромные печальные глаза. Или не печальные, а просто чрезмерно внимательные. И сострадающие – вот так, да. Светлые. Так мог смотреть только тот, кто знал и ощущал твою боль в той же мере, что и ты сам. Ах! Он задохнулся в тот миг, когда понял, что тот – человек, существо – принял на себя его боль. Поглотил, обратил, нивелировал.

Большие глаза, следящие за моментами его пробуждения, в обрамлении чего-то струящегося и прозрачного. Он видел такое в фильме про пришельца, тот был невидим за счет того, что свет обтекал его со всех сторон, не отражаясь, а лишь слегка искажаясь, за счет чего и возникал этот мерцающий эффект. Значит, пришелец? Все же нет, не похоже. Глаза висели, плавали в пространстве над ним под самым потолком. Чем дольше он смотрел на них, тем ясней в его сознании, в механике восприятии, проявлялась фигура, которой они принадлежали. Все-таки фигура. Тонкая, прозрачная, невесомая, но огромная. Два крыла, такие же прозрачно-слюдяные, как крылья стрекозы, только тоньше, мягче, воздушней и прозрачней, спускались до самого низа, расширяясь, и полностью укрывали, укутывали его складчатым пологом – вместе с кроватью, на которой он лежал. Той самой кроватью, на которой он жил так уже долго, что, наверное, прирос к ней. И прирос бы точно, если бы его не переворачивала и не обтирала со всех сторон та, которая... Которую он... Которой он ни за что не хотел бы показаться в своем нынешнем униженном и беспомощном состоянии. Вот такие дела.

– Привет! – вздохнув, сказал он, обращаясь к тому, кому принадлежали глаза.

– Ты меня видишь? – глаза расширились и часто-часто заморгали, непонятно, больше от испуга или от удивления.

– Вижу, конечно. А, кроме того, я знаю, как тебя зовут. И вообще, знаю, кто ты такой. Ты ведь Данька, верно?

– Верно, да. Как интересно, все в госпитале давно уже меня потеряли, никто не видит, почти никто, а вы вот видите. Странно. Не совсем понимаю, как такое возможно. Почему?

– Я тоже не понимаю. Кстати, вижу я тебя с трудом, едва-едва, так что мне даже моментами кажется, что ты всего лишь моя галлюцинация. Было бы неплохо, чтобы ты убедил меня в обратном. Не хотелось бы, ко всему в придачу, еще сойти с ума. Но, ты сказал – почти, это означает, что кого-то еще тебя видит?

– Так, правда. Тот дядечка, который наводит на вас страдание. Я его боюсь, поэтому приходится от него скрываться.

– Вот как? А ты знаешь, что он такое наводит?

– Нет, не знаю. Но зато я умею облегчать ваши страдания.

– И очень хорошо умеешь, прямо сказать. Я просто улетаю, такое облегчение. Как ты это делаешь?

– Спасибо. Это нелегко. Но я стараюсь. И, раз уж вы все равно меня видите, я, пожалуй, спущусь.

Отделившись от потолка и каким-то образом ужавшись до размеров реального мальчика, Данька присел на край кровати.

– А я вас тоже знаю, – сообщил он, немного смущаясь. – Вас зовут Серж, и вы тот, кто прекратил войну.

– Ну, уж и прекратил, – заскромничал в свою очередь Серж. – Просто так получилось. Погоди, а она на самом деле закончилась? Мне кажется, я с тех пор ни с кем не общался – кроме того дядечки, как ты его называешь. Разве что в бреду.

– Конечно, закончилась. Еще зимой. Брешь закрылась, и ничего чужого там больше нет.

– Зимой, говоришь. А теперь что?

– Лето. Третье августа. Вы давно здесь лежите.

– Да уж...

Серж почувствовал грусть, и в то же время легкую, шипучую, как шампанское в бокале, радость обновления и обретения себя. Хлебнул такой горько-сладкий коктейль, крепкий, голова закружилась. За все время после своего прыжка на аэротраке, это был первый раз, когда он разговаривал с нормальным человеком. Уж всяко разно, Директор таковым не является. Хотя, Данька тоже... Мягко говоря – своеобразный. К нему просто нужно привыкнуть, поспешил настроить он себя на конструктив. Реальность может быть странной, но к ней все равно следует относиться, как к реальности.

Чем дольше он смотрел на Даньку, тем явственней видел перед собой десятилетнего мальчика, каким тот, собственно, и являлся. Маленький, щупленький, остроносенький, с оттопыренными ушами, гладкими светлыми волосами и косой челкой, падавшей ему на лоб. Он видел его ручки с тонкими пальцами, и даже его одежду, которая хоть и просвечивала насквозь, но все же была. И странные его перепончатые крылья, крепившиеся каким-то образом к спине, и которыми он продолжал обнимать кровать, накрывая ими Сержа, точно коконом.

– Я знаком с твоими родителями, – сообщил ему Серж. – Недавно... В смысле, тогда, зимой еще познакомились.

– Я знаю. Точней, я чувствую это. Я чувствую гораздо больше, чем знаю. Но вы так на меня смотрите...

– Прости, никак не могу привыкнуть к твоему внешнему виду. На наш взгляд – на мой взгляд, – ты выглядишь довольно необычно. То есть, совсем необычно. Впрочем, я, должно быть, тоже тот еще красавчик. Как мне тебя называть?

– Данька, пока еще Данька.

– Что значит, пока? Ты меня пугаешь. Что, Данька, вообще с тобой происходит? Произошло. Можешь рассказать свою историю? Если никуда не торопишься. У меня-то время есть, и я с удовольствием тебя послушаю. Кстати, который час? Здесь, похоже, время вне закона, или его отменили. Я совсем потерялся...

Серж с беспокойством стал озираться по сторонам, но стены палаты вокруг него были белы и чисты, кроме медицинской аппаратуры и дисплеев слежения за его, кстати, состоянием – ничего лишнего. В том числе, и никаких часов.

– Я не знаю, где-то вторая половина дня. Остается, наверное, еще пару часов до ужина, точней сказать не могу, не слежу, потому что не ужинаю, – как смог попытался успокоить постояльца Данька. – На самом деле времени на разговоры у нас не так много, в любой момент сюда могут войти, и тогда мне придется исчезнуть. Хотя, собственно, меня все равно никто не видит, я никак к этому не привыкну. Но, знаете, я буду рядом, буду возвращаться и оставаться с вами, пока будет нужна моя помощь. Вообще, честно говоря, не понимаю, как вы можете терпеть эту боль без анестезии? Это что-то невероятное! Ведь никто не знает, что с вами происходит, и поэтому даже не пытается помочь!